«Революционный гламур. Спецрасследование»

Harry Games

Ксения СОКОЛОВА

РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ГЛАМУР. Спецрасследование.

СЛОВО РЕДАКТОРА

Большинство статей сборника, который вы держите в руках, были опубликованы Ксенией Соколовой в течение последних трех лет в русской версии журнала «GQ». Темы, на которые пишет Ксения, трудно назвать глянцевыми в общепринятом смысле. Тем не менее, ее репортажи из Беслана, Северной Кореи, Чечни, тюрьмы для пожизненно заключенных и т.д. были опубликованы именно в глянцевом издании. Этому есть объяснение: в условиях современной России, когда журналистика либо ангажирована, либо существует ниже уровня бедности, сохранить достойный уровень профессионализма и нечто вроде журналистской порядочности позволил именно глянцевый формат. Честно рассказать о визите к Рамзану Кадырову или описать механизм функционирования легального публичного дома в городе Москве оказалось возможным не на страницах газет или аналитических еженедельников, а в «гламурном» журнале.

Глянец — порождение XX века — пришел в Россию с большим опозданием. Между появлением американского журнала «Vogue» в 1892—1909 годах и запуском русской версии «Burda» в перестроечном 1987-м — около 100 лет неведомой для России истории особой визуальной беллетристики, в которой на первом месте стоят картинка, драматургия жизни, дух космополитизма и интимная интонация. Русские оказались способными учениками. За 20 лет в России обосновались практически все крупные международные бренды. К середине нулевых стала очевидна и специфика российского глянца, по крайней мере наиболее качественных его представителей. Они оказались на полтона, а иногда на целую октаву серьезней своих западных братьев и сестер.

Когда мы с Ксенией Соколовой пришли в журнал «GQ» в 2003 году, мы еще смутно представляли тот жанр, который позже — то ли в шутку, то ли всерьез — назовут «революционным гламуром». Трагедия Беслана, интервью с Березовским или Касьяновым — кто бы мог подумать, что такие материалы появятся в одном ряду с информацией о бронзатах и бутоньерках. Западные СМИ писали, что глянец в путинской России противоестественным образом стал оазисом свободы. Возможно, это и так, но не в классическом понимании 90-х. Дело не в «гэбэшной» зачистке средств массовой информации, в результате которой авторы-изгои, вроде Эдуарда Лимонова, нашли свое место только между рекламными разворотами «Louis Vuitton» и «Dolce&Gabbana». Дело даже не в том, что запретные темы вдруг оказались по плечу «людям в черном» — представителям глянца, коротающим досуг за бокалом «Ruinart» и крабовыми котлетками.

«Люди в черном» — отнюдь не борцы с «кровавым режимом». У глянца вообще нет идеологии, кроме идеологии потребления. Возможно, такой подход чересчур прагматичен, зато позволяет честно сформулировать профессиональную задачу: если на ваших страницах рекламируется автомобиль «Bentley» — «hi end» в мире машин, то и журналистика должна быть высшего класса.

Ксения Соколова не выносит оценок своим героям или событиям. Она просто рассказывает истории — про Беслан и Грозный, про великого немого Антониони, фантастическую северокорейскую жизнь или московских сутенеров. В результате получается срез нашего времени, увиденный глазами талантливого репортера.

Ксения — хороший рассказчик. За три года в этом убедились читатели «GQ». Я уверен, что с ними согласятся читатели этой книги.

Николай Усков, главный редактор журнала «GQ»

LIFESTYLE

СЕКСУАЛЬНАЯ ВЕРТИКАЛЬ

Движуха

Еще позавчера в нашем городе оставалась одна дура, которая ходила в ресторан «Галерея» покушать гречневой кашки просто так. Но даже этой дуре — то есть мне — было ясно, что, пока кое-кто бессмысленно ковыряет еду в тарелке, вокруг происходит нечто загадочное и таинственное, словно работает невидимый механизм. Нечто подобное, наверное, чувствуешь, когда стоишь на палубе суперлайнера с коктейлем в руке, еще не зная, что в трюмах полно воды. До тех пор, пока на тиковом полу не появится первая крыса.

Супер-мега-VIP-сутенер нашего города по прозвищу Очкарик в клубе «Галерея» занимает только самые престижные столики. Это не причуда гения, а производственная необходимость. Со стратегически важной точки Очкарику видно все, что творится в его угодьях. От круглого, дорогим напылением отблескивающего «очка» не ускользнет ни одна деталь: ни перспективный пузан в Zegna, примостившиийся у бара, ни светская львица в красивой юбке, ни официант, бегущий занимать для VIP-клиента очередь в сортир, ни стайка тюнингованных организмов, важно шествующих среди столиков.

— Вот чего они так ходят? — возмущается Очкарик. — На улице ты ее даже не заметишь, а сюда войдет — вся раздуется. Как морской огурец, честное слово! Силикон на амбразуру, а взгляд! Нет, ты видела, как они смотрят? Прямо философ Диоген, презирающий все сущее, а не цыпа с турбонаддувом. А сама в базарный день не тянет больше 500.

В нашем уютном кафе 500 у.е. — нижний предел цен за организм модельной внешности, на языке Очкарика именуемый «цыпой» или «соской». После 22.00 «цыпы» составляют львиную долю женского контингента заведения. И да, Очкарик прав, их можно сразу вычислить по противоестественно выпяченным статям. Но и не только: неопровержимыми признаками породы являются отутюженные белые волосы, обнаженный живот под автозагаром, розовые сапоги, поддутые губы и что-нибудь леопардовое D&G. В сложной системе кодов нашей столицы такая экипировка означает: продаю дорого.

— Вот смотри — видишь эти семь столиков? За каждым примерно по четыре телки. Вот эти — мои. А вот та, например, видишь, «ваганьковская» в бейсболке и три подружки с ней? Она продавать их пришла. У самой уже все наладилось, решила бизнес сделать. Только так себе у нее сегодня бизнес — смотри, в кабаке тридцать телок, а клиентов всего два — из Сыктывкара, и лыка не вяжут.

И действительно, знакомиться с такой красотой полезет разве что пьяный наивный форенер, оглушенный ночной Москвой. Нормальный пацан подойдет к Очкарику. Скажет, что нужно. Покажет пальцем. Если в наличии нет — привезут со склада. Перед «Галереей» помещается Очкарикова шмаровозка — серый мини-вэн «Мерседес» с водителем и охраной. Это и есть передвижной сейф для перевозки «лохматого золота» — так владелец именует свой хрупкий товар. Покупка «цыпы» на ночь — самая банальная из сделок. Это ежедневная рутина, доход от которой является ничтожным по сравнению с выполнением серьезного заказа, например, поставки девушек на выездную вечеринку бомонда или спортивный турнир. Другое дело, что серьезный заказ может поступить в любое время и в любом месте. Поэтому Очкарик всю ночь начеку — его подручные мониторят количество «Бентли» и «Ламборгини» у десятка модных клубов. Охота за клиентом налажена не хуже, чем у профессионалов сетевого маркетинга. «Очкарик инкорпорейтед» исполнит любой каприз. Не с кем ехать в Куршевель или на яхту Тарико? Заторчал на девственницах? Приспичило жениться? Обращаться по адресу: кафе сами знаете какое, столик второй от входа. На столике лэптоп, в лэптопе картотека более чем из 2000 девушек на любой вкус, кошелек и случай жизни. После «Галереи» Очкарик поедет в «First» и «Кабаре» и «Осень».

5.00 осень.

Разводки пожиже

Мы сидим у стойки красивого заведения «Осень», курим сигары, рассматриваем публику и «трем за бизнес». Наш разговор явно оскорбляет слух Господа. Обсуждая торговлю людьми, мы намеренно используем самые грязные, отвратительные слова. Творения его мы называем «рабочими свистками» и «ваганьковским силиконом». И если Господь еще не поразил нас синей молнией, значит, либо Его нет, либо мы с Очкариком — человеческий мусор такого пошиба, о который неохота даже руки марать или чем там у них производят молнии.

— Двадцать лет назад я работал лыжным инструктором на Чегете — подгонял чувих цеховикам и начальникам склада. Там я понял, что у меня два любимых занятия — рвать цыпочек и кататься на лыжах. А потом в Париж поехал — открыл модельное агентство и стал олигаторам телок поставлять. Мою бывшую жену, модель, лицо Dior, я тоже продал! А теперь у меня все хорошо! Я торговец лохматым золотом! Все, что ты видишь, это так, семечки. Сегодня тут серьезных клиентов нет. Да и телки — ширпотреб, дешевка. А я могу с настоящей топ-моделью познакомить.

— И во что это обойдется папаше Дорсету?

— За подгон — десятка, дело пошло — полтинник. У меня на все лохматая такса. Мимо ни один олигарх не проскочит!

— Так-таки и не проскочит?

— А куда ему деваться? На Тверскую, что ли, бежать или геем становиться? Я создал идеально работающую систему! Деньги в кассу — культуру в массу!

— А тебе не кажется, что своей системой ты отменил человеческие отношения между мужчинами и женщинами?

— Это какими мужчинами и женщинами? ЭТИМИ?

Очкарик делает жест в сторону публики. Мне нечего возразить — зрелище танцпола клуба «Осень» настраивает на эсхатологический лад. Это действительно похоже на мужской рай и женский ад одновременно. Среди высоченных полуголых красоток-моделей путаются приземистые дяденьки с красными от выпитого физиономиями. Однако ввиду серьезного численного преимущества женской части дяденьки нарасхват. В этом драгоценном лесу они чувствуют себя царями и богами, так как все бабло у них. Мне делается грустно. Заметив это, галантный Очкарик пытается меня развлечь:

— А давай мы тебе кого-нибудь найдем? Вон хочешь того — в зеленой кепке? Нет? Зря отказываешься. Это — лучший из них, не знаю, чего тебе еще надо. Слушай, я придумал! Тебе надо на какой-нибудь бизнес-форум. Я был, так там три сотни отличных мужиков, а на них две с половиной красавицы. А здесь ловить нечего — здесь ты себе красавца не найдешь.

15.00 «Vogue cafe».

Далее по списку

Если я не параноик, это не значит, что за мной не гонятся. Ночь, проведенная в обществе Очкарика, не прошла даром — вместо добрых олигархов, симпатичных метросексуалов и гордых барышень в Chopard мне повсюду мерещатся пузаны и соски. А все из-за подлых баек модельного продюсера: якобы бизнес-ланч в правильном месте — лучшее время для охоты на женатых олигархов: бедняги ночью спят в семейных коечках на Рублевке, поэтому вынуждены предаваться разврату днем.

Подобно дневным красавицам, я тоже не просто так кушаю дынный суп в модном заведении. Мой визави — биржевой аналитик, плейбой и звезда тусовки — чертит на салфетке классификацию клубных девушек города Москвы. Системный мозг — великая вещь: через полчаса у меня оказывается документ большой силы и жизненной правды. Компетентность составителя несомненна — по собственному признанию, приходя в клуб, он редко встречает красивую девушку, с которой еще не переспал. Привожу содержание салфетки с любезного разрешения автора.

Бизнес-ланч в правильном месте — самое подходящее время охоты на женатых олигархов.

Классификация лучших девушек Москвы и Московской области

1. «Новенькая».

Девушка, попавшая в Москву совсем недавно. Имеет контракт в модельном агентстве и большие финансовые проблемы. Чтобы есть каждый день и спать в кровати с простынями, готова на все. Отчаянно пробивает себе дорогу всеми частями тела, потому что очень не хочет обратно в город Саранск. В случае успеха переходит в категорию 2. При неудачном стечении обстоятельств девушку через некоторое время можно обнаружить на точке у Курского вокзала.

Искать новеньких лучше всего в клубе «Фабрика».

2. «Зимняя резина».

Девушка в Москве уже два года. Дела идут неплохо — проблема, что есть и где ночевать, решена. Есть квартира и недорогая иномарка. Прямая оплата услуг заменена на опосредованное спонсорство. Это означает, что девушка уже не берет наличные за почасовую работу. Вместо этого тихо и нежно шепчет кавалеру: «Дорогой, скоро зима. Пора переходить на шипы». Так же ненавязчиво предлагается оплатить мобильный телефон, аренду квартиры, босоножки Jimmy Choo и прочие атрибуты дамского счастья. При удачном стечении обстоятельств (или усилиями Очкарика) плавно переходит в категорию 4. Ареал распространения — дорогие клубы.

3. Содержанка, жена богатого человека.

Крайне малочисленная категория. Редко выходит в свет. Вступать в отношения с третьей категорией хлопотно и небезопасно, так как часто присутствует фактор «чеченской цензуры». Спонсор или муж прослушивает телефонные разговоры, отслеживает передвижения и пр. Места встреч: «Галерея», «Зима», «Лето», кафе «Пушкинъ».

4. Официальная любовница.

У девушки есть оплаченная квартира, хорошая машина и ежемесячный доход, которого хватает на посещения двух-трех косметических салонов в день и одежду первых линий. Девушки этой категории, как правило, очень хорошо выглядят, так как их основной капитал — внешность. К сожалению, демонстрация достижений затруднена, так как спонсоры не очень поощряют активную светскую жизнь своих любовниц. Поэтому знакомиться с такими девушками рекомендуется в спортклубах World Class, а также в заведениях вроде «Zebra Square» и «Vogue cafe».

5. Девушка с отступными.

Девушка, побывавшая замужем или родившая олигарху ребенка и получившая за это дорогую квартиру или дом на Рублевском шоссе, родстер-кабриолет и значительную ренту. Жить на отступные — мечта любой начинающей модели, вынужденной за скромное вознаграждение радовать оральным сексом нефтяников из Кагалыма. Счастливицы могут наслаждаться достатком, свободой и каким-нибудь изящным занятием вроде сети салонов красоты или арт-дилерства. Среда обитания: «Галерея», «Марио», «Vogue cafe», «Павильон», «Веранда у дачи».

Примечания составителя: 1-я и 2-я категории подразделяются также на «куриц» и «жаб».

Первые претендуют на статус жены, вторые—любовницы. В классификацию не вошли «женщины представительского класса» — единицы, обладающие редким сочетанием идеальной внешности, воли и интеллекта, быть с которыми так же престижно, как ездить на Viper и покупать острова.

20.00 «Zebra Square».

Золотой самовывоз

Пятая категория, без пяти минут представительский класс, по имени Нина нанизывает на вилку моццареллу и черри. На Нине простецкий белый костюмчик, дымчатые очки и мокасины Tod’s. Сколько на самом деле у Нины денег, могут оценить те посетители ресторана «Zebra Square», кто знает, как выглядит номерная Kelly bag от Hermes. Бывшая студентка финансовой академии и модель Нина находится в процессе развода, в результате которого получит много всего хорошего, в том числе ренту около 200 тысяч евро в год, актуальную до тех пор, пока она снова не выйдет замуж. Ожидая конца процесса, Нина зубрит английский язык, так как собирается навсегда покинуть родину.

С Ниной я познакомилась несколько лет назад — в клинике пластической хирургии. Что я там делала — не скажу, а Нина удаляла нижние ребра перед каким-то конкурсом красоты. Коротая больничные дни, практичная соседка по палате обучала меня азам охоты на снарка.

«Конечно, ты должна идеально выглядеть. Но не только. Вот ты ездишь на машине? С ума сошла! Тем более дорогой! А надо ходить пешком. Как зачем? Чтобы он знал, что без него в буквальном смысле шагу ступить не можешь. Ничего не проси — если совсем припрет, тихо скажи, что просрочила квартплату, и хозяин предложил заплатить натурой. В ресторане всегда разрешай ему заказать для тебя — особенно выбрать вино, делай вид, что ничего в этом не понимаешь. Придумай, что где-нибудь работаешь. Твоя задача — быть бедной заколдованной принцессой, для которой он откроет волшебный мир больших денег. Он уже потерял свежесть восприятия и хочет вновь увидеть себя — всемогущего красавца — твоими глазами. Дай ему это — даже если красавец ростом с сидячего кота».

Я смеялась. А зря. За три года моя подруга успела сменить несколько очень состоятельных кавалеров, выйти замуж и выгодно развестись. Все это время она исправно снабжала меня сводками с фронтов, где не оставляли в живых и не брали пленных.

«Молодое поколение подпирает. Девочкам еще 16 не исполнилось, а какой цинизм. На все готовы! Их по 15 человек в особняки на частные вечеринки привозят — и что творится, ты бы видела! Чистая порнуха! Народ в Москве совсем оскотинился — девственниц со справкой по полторы штуки продают, привозят пяток на выбор. А девки, если с ума не сходят, все назад пришивают — и снова в бой».

Нина не зря зубрила Смита и Рикардо в своей академии. Проявив четкое понимание ситуации и жестяную волю, она блестяще реализовала бизнес-проект «развод», и теперь финансовые проблемы для нее — нечто из области литературы. Ее внешность и имя — бренды мужского рая, которые могут приносить стабильный доход и обеспечивать легкую и приятную жизнь в стиле «джет-сет». Но Нине мешает экономическое образование. Свои перспективы на рынке красавиц Москвы она оценивает как весьма сомнительные.

«Я всем девчонкам говорю: уезжайте! Конкуренция такая, что бодаться бессмысленно — в Москву рвется все бывшее СНГ. Да и удовольствия никакого. Вон в Штатах мужики накачанные, отлично выглядят, сами детей нянчат и смотрят на тебя как на божество».

Я спрашиваю Нину, не будет ли она тосковать по феерической клубной жизни Москвы. Нина говорит, что, если будет совсем тоскливо, она откроет в Нью-Йорке клуб, где обалдевшие под железной пятой феминизма жители Манхэттена будут знакомиться с sexy-singlebilingual девушками из Москвы. И это будет такой супербизнес, что Очкарик сдохнет от зависти.

ШЕСТОКИЙ РОМАНС

В городе Москве, на самой обыкновенной улице, в самом обыкновенном доме находится самый обыкновенный публичный дом, патриотичное название которого известно жителям и гостям столицы не хуже, чем Мавзолей и Оружейная палата. Клуб — назовем его «Малюта» (название изменено] — достопримечательность во многих отношениях. Если ночной порой встать возле дверей уважаемого заведения — например, сигаретку покурить, — можно увидеть, как оттуда выбегают ошарашенные иностранные граждане. И если понимать по-басурмански, можно услышать, какими нехорошими словами бережливые итальянцы, скаредные китайцы и полночные ковбои из Айовы и Миннеаполиса поливают место, где им за такие деньги предлагают такое... далее следует непереводимая игра слов.

Господа басурмане правы — в нашем клубе им делать нечего. Если, конечно, они не нашли на дороге миллион долларов, который собираются безо всякого удовольствия отправить в помойку. С точки зрения культурологии заведение представляет собой торжество великой идеи «Россия для русских», потому что только представители одной отдельно взятой простодушной нации способны всерьез считать, что именно так выглядит сад утонченных земных наслаждений, посещение которого обходится минимум в две-три тысячи долларов за ночь. Правоту этого предположения подтверждают десятки автомобилей стоимостью от ста тысяч долларов, припаркованные по ночам возле клуба, и несколько лежащих передо мной неэлегантных визиток, из которых явствует, что клуб имени великого героя российской истории особенно любим высокопоставленными представителями органов власти и организаций, распределяющих госбюджет. Оно и понятно: патриотизм — по-прежнему тренд сезона.

Из тени в свет перелетая

«Если в три часа ночи в заведении внезапно включить свет, клиенты разбегутся как подорванные», — грустно говорит Лера, год танцевавшая стриптиз на сцене самого лучшего мужского клуба Москвы. Лера считает, что столь неадекватную реакцию у клиентов вызовет прежде всего внешний вид организмов, спустившихся за чаевыми с шеста. На ногах большинства девушек — крупные синяки. Многие прихрамывают на 20-сантиметровых платформах. Не следует воображать ужасное — стриптизерш никто не пытает и не превращаете секс-рабынь. Источник телесных повреждений — постоянная текучка кадров.

За месяц состав меняется на 100 — 150 человек. Всего девушек в клубе около 500. Они приходят сюда по объявлениям, в которых написано, что престижному клубу требуются официантки и хостес. Но официанткой становится одна из нескольких десятков. Остальным предлагают быть танцовщицами. Обещают всему научить и действительно учат. Обучение платное, после двух занятий девушке уже разрешают работать на сцене и у шеста. Дело это хотя и нехитрое, но требует растяжки и подготовки. У неопытных «шестовичек» внутренняя поверхность бедер вскоре превращается в сплошной синяк, а связки рвутся. А если учесть, что в стриптизерши попадают те, кто по внешним данным не прошел в официантки — то есть слишком высокие, толстые и старые, — то замечание Леры окажется не так уж и далеко от истины. Замазав раны и выдавая хромоту за эротичные движения бедер, рабочие девушки упрямо стремятся в зал — им очень нужны деньги.

Самый стабильный, хотя и некрупный заработок — чаевые, которые стриптизерше принято засовывать в трусы или за подвязку. В ходу купюры по сто рублей. Лучший способ для девушки получить соточку — залезть на колени к клиенту и потереться бюстом о его одежду и лицо. Такое поведение категорически запрещено правилами клуба. Еще запрещено собираться возле клиента группами больше трех. На самом деле о клиента обыкновенно трется минимум человек семь сразу, старающихся при помощи подлых тычков локтями и щипков оттереть друг друга с денежного места. И как несчастный любитель стриптиза ни орет благим матом, пытаясь спихнуть с себя клубок голых, алчных до сторублевых купюр созданий, — менеджер на помощь не спешит, поскольку имеет половину с каждой сотни. Примитивным мучительством «гостей» — «клиентами» посетителей клуба называть строжайше запрещено — занимаются, как правило, новенькие, только что принятые на работу жительницы Бобруйска и других уютных городков и весей СНГ. Элитная гвардия клуба — стриптизерши со стажем в несколько лет, как правило, содержанки богатых мужчин — тем временем занимается куда более серьезным делом.

Согласно действующему законодательству, платные сексуальные услуги, тем более в общественном месте, оказывать запрещено. Существует в кодексе и соответствующая статья «содержание притона» — настолько мутно сформулированная, что при желании подвести под нее можно хоть детские ясли. Однако в отношении «Малюты» такого желания явно никто не испытывает. В помещениях под названием «хард-рум» и «пип-рум», не говоря уже о VIP-залах, свальный грех происходит по полной схеме. Раскрутка клиента на VIP и секс с ним на территории клуба выгоден клубу, но невыгоден самой девушке. Девушки предпочитают «увольняться».

«Увольнением» на клубном жаргоне называется отъезд с клиентом. «Уволить» клиент имеет право любую девушку, включая официанток и хостес. Цена вопроса — бутылка шампанского. Если клиент хочет увезти стриптизершу, он покупает шампанское за 350 долларов, таким образом, деньги за проститутку оказываются у сутенера, в роли которого в данном случае выступает клуб. В случае с официанткой или хостес шампанское обойдется в 450 долларов за бутылку. Для самой девушки «увольнение» — шанс заработать от 300 до 2000 долларов за ночь и еще кое на что, о чем — чуть позже. По словам стриптизерши Леры, «в увольнение девушку провожают чуть ли не с песнями-плясками, все радуются за подружку».

Чтобы «уволиться», надо грамотно «развести» клиента. Этому девушек учит клубный психолог. Для новеньких женщина-психолог — мать Тереза и наставник, для «основных» — советчик и друг. Девушки без опыта работы в стриптизе отвечают на вопросы тестов и участвуют в ролевых играх. Психолог наставляет девушек в том смысле, что клуб — это школа жизни, где они научатся чувствовать мужчину и понимать, чего он в действительности хочет. Однако, сколько психолог ни талдычь, что надо вовремя из Барби стать сучкой и тогда денег будет — во, дело у большинства девочек спорится совсем не сразу. Вернее, не спорится совсем.

Как и положено в цивилизованном обществе, у стриптизерш есть не только собственный психолог, но и адвокат. На встрече с юристом девочки дают подписку о неразглашении сведений, за которое — штраф 10 ООО долларов, и узнают, что надо делать, если «уволивший» их клиент достанет из широких штанин не то, что следует, а вовсе даже удостоверение компетентных органов. В этом случае девушке надлежит пустить слюни и противно заныть, что в Бобруйске совершенно нет работы, поэтому ей и приходится иногда заниматься сексом за деньги, но это ее частная инициатива, и клуб тут совершенно ни при чем. Там к ней отнеслись как к родной и вот даже телефон адвоката дали — можно она позвонит? Доблестному оперативнику остается только выругаться и плюнуть — если девушка выполнила инструкции правильно, денег ни с кого не возьмешь. Помимо психолога и юриста, девушка обязана раз в 20 дней посещать врача. Милая женщина — бывший ветеринар — берет у всех работниц клуба анализ крови и мазок. Другие девичьи органы априори считаются здоровыми. А зря. В клубе девушки берут напрокат одежду и туфли для танцев — 250 рублей за ночь, и это такие туфли, что в комплекте следовало бы выдавать бесплатный «Ламизил». Чтобы не брать напрокат сильно поношенные вещи, принадлежности для танцев девушка должна купить сама. Новичкам это не по карману — только туфли на прозрачных каблуках стоят от 5000 рублей. За появление в клубе в неподобающем виде девушке полагается штраф в 100 долларов. Нарваться на штраф у танцовщиц много шансов — штрафуют за плохую прическу и отсутствие эпиляции, за курение в неположенных местах, за драку и разборки без участия менеджера, за пропуск своей очереди на танец и сон в неположенных местах. «Штраф за сон» — отнюдь не вздорная придумка. Как ресторан и spa-салон, клуб начинает работать в первой половине дня. С часу посетителям предлагается недорогой бизнес-ланч, и работники окрестных учреждений охотно обедают в очаге разврата. Знакомая девушка из банка рассказывала, что ее коллеги любят кормить здесь обедами западных партнеров — те потом легко и быстро подписывают контракт. Причина в том, что в ресторан, зевая и почесываясь, то и дело спускаются заспанные голые танцовщицы, заночевавшие в клубе. И это неплохой бонус к скучному обеду деловых людей. Настоящая жизнь в клубе начинается с наступлением темноты: в 19.00 уборщики пылесосят сцены, протирают шесты и выкидывают заспанных девочек из VIP-комнат. К 21.00 лупанарий готов к приему клиентов.

Клиентская база

Оставив дню довлеющее ему убожество, в темное время суток клуб сияет огнями, играя и маня в соблазнительную honey trap. Crazy menu составлено так, что оставить меньше 3000 долларов за одно посещение способен только китаец, и то, если крепко держится за карманы и штаны, потому что раскрутка идет в крайне жестком режиме. В посетителях недостатка нет — в будни главный зал забит. В выходные народу меньше — у русских мужчин суббота и воскресенье — семейные дни.

Главный источник дохода клуба — всего 8—10 постоянных клиентов. Если вы принадлежите к «золотой десятке», достаточно щелкнуть пальцами, и из любого помещения за шкирку выкинут любого, чтобы освободить вам место. В составе «десятки» — госчиновники, люди из игорного и клубного бизнеса, а также сами владельцы «Малюты». Руководство заведения охотно пользуется служебным положением. Девичий контингент ничего против не имеет, так как боссы не зверствуют, дарят подарки и даже подкидывают денег, если клиентов нет. Кастинг осуществляет клубный директор по персоналу, которую девушки за дополнительные обязанности ласково называют «менеджер по п.зде». Из начальства побаиваются только начальника охраны — тот ходит в белом костюме и за провинности наказывает девушек противоестественным способом в своем кабинете.

Чтобы войти в ТОР-10, надо посещать клуб несколько лет как минимум пару раз в неделю и оставлять каждый раз тысяч пятьдесят. Сейчас таких клиентов становится все меньше — романтические времена беспредельщиков и расхитителей госсобственности подошли к концу. Страна постигает прагматизм и западное отношение к жизни. А между тем совсем недавно клуб посещали по-настоящему крутые люди. Девочки до сих пор рассказывают байки о наркобароне Фернандо (имя изменено). Хорошо говорящий по-русски «латинос» бывал в клубе каждую ночь и требовал себе не меньше 20 девочек. Его охранял негр в красной рубашке, а его счет никогда не составлял меньше полтинника. Нескольких девочек из клуба Фернандо взял в содержанки, одна даже родила ему ребенка, которого и воспитывает, пока красавец плейбой заседает в американской тюрьме с каким-то фантастическим сроком. Сейчас народ пошел пожиже — девушкам остается возлагать надежды лишь на такие госорганизации, как Пенсионный фонд, сотрудники которого исправно пополняют клубную кассу минимум пятерочкой за вечер. С Пенсионным фондом вообще интересно. Я не первый раз слышу от работниц секс-индустрии о неумеренных сексуальных аппетитах его сотрудников. То ли эту организацию задумали оклеветать все бляди города Москвы, то ли близость к монетизированным старушкам как-то по-особенному влияет на половые инстинкты.

Были у клуба и клиенты, об исчезновении которых девочки совсем не жалеют. Главный отрицательный персонаж местного фольклора — Человек с Железной Клюкой. Раз в несколько месяцев с регулярностью небесной кары у дверей клуба останавливался большой черный автомобиль. Из него страшно и медленно выходил Человек с Железной Клюкой. Подойдя к дверям клуба, он наносил страшный удар по стеклу и с криком «А вот кого я сегодня буду е...ть?» врывался внутрь. По какой-то загадочной причине охрана ему не препятствовала, а куда-то испарялась. К этому моменту большинство девушек уже выскакивало в окна, потому что даже ломаные конечности лучше, чем перспектива остаться с Человеком с Железной Клюкой один на один. Рассказывают, что, как-то не найдя ни одного подходящего объекта, монстр набросился на зазевавшуюся бухгалтершу. В ответ на страшный вопрос «Кого..?» почтенная матрона сообщила: «Меня е..ть нельзя. Я на договоре». Когда Человек с Железной Клюкой исчез (говорят, его следы позже обнаружились в Госдуме), главной девичьей неприятностью сделался доблестный ОМОН. Время от времени автобусы с бойцами останавливаются возле клуба. «Пазик» с занавесочками может простоять час, два и больше. В это время «крыши» договариваются между собой. Когда договоренность о том, на каких условиях мы сегодня не накроем ваш публичный дом, наконец достигнута, бойцы выскакивают из автобуса и, теряя каски, бегут в клуб. Оттуда, в свою очередь, как раненные в одно место, на огромных каблуках бегут полуголые работницы секс-индустрии. Потому что лучше все, что угодно, чем омоновский субботник.

Из предыдущего эпизода особенно хорошо видно, каких тягот и лишений полна девичья жизнь. Но если вы думаете, что девушек завлекают в лупанарий силком и обманом, то глубоко заблуждаетесь. От желающих танцевать стриптиз нет отбоя. И в этом заключается секрет не только фирмы «Малюта», но, по-моему, и всей нашей большой страны.

Русская мечта

Случайные посетители из числа столичных яппи рассказывали, что в клубе их поразило многое, но более всего то, что все девушки, с которыми они имели дело, при ближайшем рассмотрении являют собой один и тот же женский типаж — абсолютно непроходимой, кристальной дуры. Причем в данном случае дура не значит «глупая женщина», «дура» означает «идиотизм в стадии дебильности». Исключения есть, но они крайне редки. Этот специфический момент учитывается правилами клуба — так, для стриптизерш предусмотрен штраф за подход к клиенту голой не потому, что голой нехорошо, а потому, что клиенту некуда засовывать деньги. Сами девушки о своих финансовых интересах периодически забывают и печально уходят ни с чем. Контингент периодически осеняет мысль украсть что-нибудь у пьяного клиента, причем украсть «в тупую» — и они это делают, надеясь, что камеры, установленные во всех без исключения помещениях клуба, и охранники, находящиеся повсюду, их не засекут. Надо отдать должное руководству: за воровство наказывают жестоко.

Несмотря на все усилия психолога, большинство девушек абсолютно не в состоянии грамотно «развести» клиента, не говоря уже о том, чтобы отличить стоящего клиента от пустышки по каким-нибудь признакам, кроме гигантской голды и количества заказанного алкоголя. Недавно, например, две пьяные красавицы ухитрились послать супербогатого человека, министра одного из государств бывшего СНГ, — им не понравилась слишком внушительная фигура клиента. Еще одну некий бизнесмен вывез в Куршевель, где представил как свою постоянную подружку. Один из друзей, также постоянный посетитель клуба, резонно заметил, что проститутка не может быть ни постоянной, ни подружкой. Друзья поспорили, переспит ли «подружка» одного с другим, если тот ей предложит 5000 долларов. Провели эксперимент: услышав про деньги, девушка с энтузиазмом согласилась. После бурной ночи ее взашей выгнали из шале прямо в розовом костюме «Шанель» и без копейки денег. Зато с лыжами, на которые она так и не успела встать. Но абсолютный рекорд по тупости принадлежит группе гражданок, выезжавших по заказу клиента в Ирак к Саддаму Хусейну. Бляди не узнали Саддама.

Причина девичьих сложностей в том, что мозг и умение адекватно оценивать реальность им полностью заменяет Великая Мечта Русской Женщины. Юные создания, уткнувшиеся в телевизор, на пространстве от Волги до Енисея мечтают приехать в Москву и встретить олигарха, который купит им все, что им хочется. Причем в последние годы вечная женская идея удивительным образом эволюционировала: по телевизору девушкам рассказали, что олигарх — существо немолодое и давно и прочно женатое на какой-то жабе. Поэтому новая парадигма состоит в том, чтобы попасть к нему на содержание.

Вы можете мне не верить, тем не менее, я утверждаю, что все девушки, работающие в клубе, — молодые, постарше, с целлюлитом и без — пришли сюда за своим олигархом и каждый вечер стрепетом ждут «увольнения». Потому что дядечка из Пенсионного фонда или пьяный придурок, заставляющий стриптизершу на спор выпить 30 рюмок водки, может оказаться тем самым суженым-ряженым, который снимет ей квартиру, купит BMW, и она сможет ни хрена не делать, а просто ходить по магазинам и покупать все, что захочет. А теперь самое невероятное: наш клуб — это такое место, где сбываются сокровенные девичьи мечты. Стриптизерши периодически уходят оттуда на содержание к реально богатым мужикам. Правда, обычно через какое-то время возвращаются, уплачивают штраф и ждут следующего шанса. Загвоздка состоит в том, что не все могут смотреть в оба и не профукать счастьишко. В этой связи показательна история, рассказанная нашим инсайдером.

Олигарх и на момент описываемых событий самый богатый человек страны Михаил Борисович Ходорковский никогда не был в числе уважаемых клиентов заведения. Вполне вероятно даже, что в тот вечер он пришел туда впервые, выгуливая компанию провинциальных бизнес-партнеров в правильных малиновых пиджаках. В отличие от охочих до удовольствий провинциалов МБХ в свитере и обычных часах скучал, сидя в углу. Потом попросил менеджера позвать ему одну из девушек. Когда менеджер указала девушке на клиента, девушка скривилась и сказала, что к лоху в водолазке не пойдет. Менеджер наврала обладателю 14 «ярдов» что-то благовидное. Тогда Ходорковский попросил менеджера поинтересоваться у девушки, не держит ли ее здесь финансовая необходимость. Возможно, у нее проблемы с жильем или нечем заплатить за учебу? Менеджер передала девушке эти слова, но та только покрутила у виска пальцем и гордо удалилась от назойливого клиента в «пип-холл». Спустя пару дней несчастная посмотрела телевизор. Говорят, шок был такой, что едва не вызвали «Скорую».

МБХ далеко не единственный из сотни «Форбс», кто забрел на болотный огонек «Малюты». Это удивительно, но при широчайшем женском предложении, существующем в Москве, далекие от модельной внешности провинциальные девушки с понятной профессией и полным отсутствием мозгов пользуются спросом. Сточки зрения маркетинга и просто здравого смысла — это парадокс, которому я вижу только объяснение из области дядьки Фрейда.

Индустрия детской проституции эксплуатирует подсознательно существующую фантазию мужчины о сексе с неоформившейся девочкой. Не будучи больными людьми, большинство компенсирует это желание, выбирая в качестве сексуальной партнерши девушку с подростковой внешностью. В этом смысле неразвитый мозг сродни неразвитому телу — возможно, посадив под замок в студии с видом на ХХС и нарядив в бриллианты девушку из лупанария, немолодой джентльмен получает удовольствие от сознания полнейшей неограниченной власти над организмом, который никуда не денется, хотя бы потому, что не сможет разобраться в том, как устроен дверной замок. И еще у меня есть подозрение, что их должно тянуть к друг другу — нищих, вечно сонных стриптизерш с синяками и олигархов-чиновников, завсегдатаев публичного дома. В них есть определенное родство — большинство тех и других выросли в провинции, в бедных домах с телевизором, водкой и отсутствием перспектив, просто с разницей в 30 лет. И может, в каком-то высшем, «гамбургском», смысле эти девочки и есть дети этих мужчин, унаследовавшие от своих отцов среди прочего хамство, привычку брать чужое и неверие ни во что, кроме денег, которых нужно столько, чтобы купить все-все в магазине и чтобы этого было больше, чем у всех. А наш клуб вовсе не публичный дом с видеокамерами, а священное место, где совершается великий национальный инцест.

ПОЮЩИЕ В ТЕМНОТЕ

Поздним вечером, когда вода в Москве-реке становится угольно-синей и над кремлевскими башнями плывут темные облака, к зданию бывших палат на Софийской набережной съезжаются большие машины. Из «Хаммеров» и «Бентли» не спеша выходят элегантные мужчины, одетые так, словно прибыли на гала-премьеру «Тангейзера» в Венской опере. Караты в ушах их спутниц горят ярче, чем Южный Крест, драгоценные платья сидят на тонких фигурах безупречно, словно перчатки. Выбивая дробь подошвами от Бланика и Берлути, красивые люди идут по асфальту и скрываются в арке. За стеклянной дверью их ожидает интерьер в стиле пламенеющего Versace — пунцовые стены, сводчатые потолки, пухлые, расшитые золотом диваны и низкие палисандровые столики. На столиках — пластиковые микрофоны. Посетители чинно рассаживаются, кивая друг другу. Свет гаснет, мужская рука в крахмальной манжете с алмазной запонкой берет микрофон, и усиленный динамиками голос что есть мочи запевает песню Михаила Танича и группы «Лесоповал» «Я куплю тебе дом». На случай, если певец забудет текст, слова отображаются бегущей строкой на огромных плазменных экранах. Но певец не забудет. «Я куплю тебе дом» — самая популярная, культовая песня среди деятелей отечественной политики и бизнеса, завсегдатаев элитного караоке-клуба «Voice» на Софийской набережной.

Татьянин Voice

— Москва — грустный город. А когда людям грустно, они поют, — говорит хозяйка «Voice» Таня Гендина в ответ на мой вопрос, как могла сработать столь одиозная бизнес-идея, как караоке-клуб, рассчитанный на представителей финансовой и политической элиты.

— А почему нет? — удивляется Таня. — Что, олигархи и политики не люди, что ли? У нас даже министр финансов поет.

— Романсы?

— Что сам Кудрин поет, не помню, а жена его обычно заказывает «Районы, кварталы» и что-то такое про Москву, кстати, поет просто шикарно.

Мы с Таней валяемся на кровати с балдахином в секретном VIP-кабинете клуба «Voice», попиваем «Пино гриджо» и придумываем секретный план-кинжал. Предстоящую неделю мы планируем провести в лучших домах Рублевки, стриптиз-клубах, VIP-публичных домах и иных сомнительных заведениях нашего города. Наши цели нам самим не до конца ясны, но вот какова история вопроса.

Знакомством я и Таня обязаны сутенеру Очкарику. Материал про технологию поставки «лохматого золота» олигархам взволновал женскую половину Рублевского шоссе. Интерес соседок г-жи Робски отнюдь не назовешь праздным: мужья именно этих женщин являются объектом жесткой сутенерской атаки, а сами они — потенциальными жертвами. Их враг коварен, хорош собой, владеет азами НЛП и исчисляется тысячами. Как и я, рублевские женщины хотят понять, как получилось, что наш город превратился в мегалупанарий, где на все установлена «лохматая» такса: за оральный секс в туалете модели дают 300 долларов, а за поездку с любовницей в Париж жене дарят кольцо Chopard.

Семейный бизнес

— Мы сами виноваты в том, что происходит. Наши мужья покупают шлюх, потому что нас они давно купили. Мы первые продали то, что нельзя продавать.

Так говорит хозяйка караоке, и ее голос становится звонким и жестким. Предмет Таня знает не понаслышке — еще год назад она была типичной рублевской домохозяйкой — женой крупного бизнесмена и экс-госчиновника. Родив двоих детей, Таня с супругом рассталась. Обсуждая со мной Танину судьбу, ее подружки выказывают неискреннее сочувствие. Ее развод — событие, по московским меркам, малопримечательное — на взгляд рублевской общественности поступок нелепый и безрассудный, как бросок Матросова.

— Мой бывший меня и в ментовке держал, и заказывать пытался, — в голосе Тани звучит почти гордость, — но я все равно ушла. Надоело клянчить.

— Что клянчить?

— Деньги. У тебя же никогда нет наличных. Утром муж просто забывает их оставить. Тогда ты звонишь в офис: «Дорогой, ты кое-что забыл...», а потом садишься в Z4, вдеваешь в уши караты и едешь, как ходок к Ленину.

— Может быть, удобнее завести кредитку и получать деньги раз в месяц?

— Можно. Но кто тогда будет перед ним унижаться, выказывать свое ничтожество?

— А ему это зачем?

— Он привык, что за его деньги в нашей стране перед ним все на коленях ползают, а собственная жена в первую очередь.

— А если послать это «садо-мазо» подальше?

— Я послала. Но другие боятся, и я их понимаю. Все, чем ты пользуешься в качестве жены: дома, машины, бизнес, — все принадлежит мужу, даже если официально записано на тебя. Законов нет — чтобы купить судью, нотариуса, налоговую, нужны только деньги. А деньги — у него. Стоит тебе начать плохо себя вести, твои карточки обнуляются, пропадают ключи от квартиры, кредит за машину перестает выплачиваться. Если экономические меры не действуют, могут начаться силовые. В России 90 процентов долларовых миллионеров — легализовавшиеся бандиты. В мясорубке девяностых они выжили потому, что умели эффективно разбираться с другими бандитами. Как только ты «вильнула» — ты стала врагом своего мужа, и с тобой будут разбираться не как с женщиной, а «по понятиям».

— Что это значит?

— Могут в милиции ночь продержать или в лес вывезти. Там все зависит от фантазии супруга: можешь просто босиком на снегу постоять, а может и сам приехать, изнасиловать в нехорошей форме. Если у тебя есть любовник, его могут сильно избить. Тут ты, как правило, ломаешься и отправляешься восвояси, то есть в семейную спаленку.

— А муж не боится, что ты ночью ему после этого горло перережешь?

— Что ты, мужья в нас уверены! После того как он тебя «наказал», он тебе колье дарит и ты «спасибо» говоришь.

— Но зачем?!

— Во-первых, тебе элементарно страшно. Во-вторых, поверь, тебе есть что терять. А главное, мы сами мужчин к такой системе оплаты приучили. В нашей тусовке существует спорт: кто вынет из мужа больше денег.

— Это как?

— Допустим, ты отложила в понедельник в Столешниковом сумку — крокодильчика от Hermes за десятку, о чем вечером сообщаешь мужу. Он обещает заехать за крокодильчиком утром и как бы забывает. Ты понимаешь, что на носу пятница и придется тебе сидеть с девчонками в «Галерее» без сумки, как дуре. Поэтому ты начинаешь «кобриться» и, когда дело доходит до секса, сообщаешь мужу, что у тебя нет настроения. Так — несколько дней. Главное — ни слова про сумку, любимый сам должен догадаться, как тебя порадовать. К четвергу на благоверного снисходит озарение, сумочка у тебя, интимная близость налаживается, девчонки в «Галерее» завидуют.

— Метод стар как мир...

— Мужики ведутся. Но закон капитализма таков, что дорого продается только эксклюзивный товар. А какой он эксклюзивный, если к твоему мужу в любом кабаке очередь из моделей стоит, которые любой каприз исполняют? Вот и получаем мы свои «гермесы» и караты не за красивые глаза, а за их измены. Так и ходим по бабятникам, этими изменами с ног до головы увешанные.

— А что такое «бабятник»?

— Бабятник — это когда наши рублевские девочки собираются и ругают мужиков.

Бабятник VIP

Четыре женщины, расположившиеся в мягких креслах бильярдной ресторана «Перец» в Жуковке, напоминают ожившую иллюстрацию к произведениям писательницы Робски. Хотя это имя здесь лучше не произносить — рублевские жительницы именуют своего популяризатора не иначе как «лохушкой». Не в последнюю очередь потому, что Робски за успехи в литературном труде уважают их мужья — как уважали бы предмет мебели, неожиданно заговоривший стихами. От Оксаны моим собеседницам все же вышла польза — после выхода «Casual» девушки, увольняя очередную домработницу, внимательно пересчитывают количество шуб в гардеробной комнате.

В «Перце» собрался цвет Рублевки. Помимо Тани, хозяйки «Voice», присутствуют Анжела — владелица клуба «First», Яна — любимица светских хроникеров и просто красавица, и Наташа — хозяйка «Перца». И если эти заметки считать журналистским расследованием, наш «бабятник» — консилиум экспертов. На повестке — успехи столичной секс-индустрии, угрожающие благосостоянию мирных жительниц Рублевского шоссе.

— Шлюхи совсем обнаглели, — чуть закатывает глаза Яна, поблескивая нереальной красоты сапфирами. — Недавно была с мужем на дне рождения, так одна ему телефон в карман сунула, представляете?! Хорошо еще, мой, кроме меня, никого не замечает. А другой бы позвонил. Или вот еще случай, сижу в кафе, за соседним столиком — девушка-модель. К ней мужчина подходит и спрашивает: «Ты шлюха?» — а она ему радостно отвечает: «Да!» Ну что это такое?!

— Это потому, что у нас шлюха теперь престижная профессия, — говорит похожая на Голди Хоун Анжела. — Мне недавно одна девица на полном серьезе звонила и уговаривала, что мне же лучше будет, если она станет любовницей моего мужа. А когда я ее на место поставила, прямо сказала: «У тебя уже все есть, дай другим попользоваться».

— Малолетки, как китайские рабочие, — на все согласны, — продолжает Таня, — по сексу любой каприз, а днем из себя саму невинность изображает: «Дорогой, какое ты выбрал чудесное вино, ой, а неужели бывают рыбные пельмени, я бы и не узнала, если бы не ты!» А наши дурачки и ведутся.

— Шлюхи хитрые, — говорит Наташа. — Иногда такое придумают! Знают, что в «Санрайз кафе» не каждый мужик поедет, так они приезжают из спальных районов в клуб «Дача» в спортивных костюмах, как будто они приличные девушки из соседнего поселка.

— Это еще что, — подхватывает Анжела, — они к гадалкам ходят чужих мужей привораживать.

С этого момента наш разговор утерял ясность и логику и все больше напоминал творчество Ирины Аллегровой, если бы почтенная певица вдруг решила исполнять рэп. Над столом, словно джинн из бутылки, воздвигся образ великого и ужасного рублевского мужа, владельца заводов-скважин-пароходов, домомучителя и ненасытного любителя шлюх. Подобно крошке Цахесу, наш малосимпатичный герой обладал секретом магической притягательности. Проще всего секрет объяснялся количеством нулей в банковском счете. Но было что-то еще — из области дядьки Фрейда.

— Пойми, уйти — самое простое, — объясняла мне Анжела. — Надо остаться и продолжать жить с ним.

— Но зачем?!

— Потому что мы любим друг друга. Я его, а он — меня. Просто он об этом забыл.

Я внимательно осматриваю Анжелу, владелицу ночного клуба, серфингистку, гонщицу и просто классную девчонку, за которой в каком-нибудь городе Нью-Йорке выстроилась бы очередь воздыхателей на любой вкус. Я честно пытаюсь обнаружить вокруг нее волшебное свечение или иные признаки космической загадки под названием «настоящая русская женщина». Ничего не обнаружив, я задаю неделикатный вопрос:

— А почему бы рублевским женам — богатым, красивым и удачливым — не взять пример с собственных мужей, не завести по пять молодых любовников и не начать на полную катушку наслаждаться жизнью?

— Что ты, — машет на меня ухоженными руками весь «бабятник», — это невозможно. Во-первых, мужья за женами следят. Во-вторых, как бы тебе сказать... в тусовке такое не приветствуется. Конечно, многие девочки ищут альтернативу. Но любовник должен быть не менее состоятельным, чем муж.

— Почему?

— Так принято.

— Но в таком случае он, скорее всего, тоже чей-то муж. И дома у него точно такая же жена. Может быть, лучше все-таки простого молодого парня, не испорченного деньгами...

— Ну, ты даешь! — поражаются девчонки моей непонятливости. — Ну, какой простой парень к тебе подойдет, если ты выходишь из «Кайона» и на тебе бриллиантов на сотку?

— А если бриллианты типа дома оставить?

— Ну, это как-то... — мнутся девчонки, и понятно, что без бриллиантов нормальному человеку на улицу выходить не комильфо.

— То есть рублевские жены совсем не изменяют мужьям?

— Почему не изменяют? Изменяют — только в специально отведенных местах. На отдыхе — в Турции с аниматорами. Еще в «Эгоистку» или «Красную шапочку» ходят.

— А вы сами ходите?

— Нет. Мы не ходим.

Пляшущие человечки

Ну а мы пошли. Взяв в качестве гида певца Шуру в сияющих лосинах и ободке с розочками, мы с хозяйкой караоке приступили к следующей части расследования. Нам предстоял сравнительный анализ злачных заведений для мальчиков и для девочек. В 2 часа ночи мы гордо входили в дверь с надписью «Красная шапочка». На правах завсегдатая Шура легко заполучил VIP-ложу, откуда нам было видно всех, а нас — никому. С виргилиевской точностью Шура доложил обстановку:

— Значит, так: сегодня четверг — день народного стриптиза. Это когда лохов в метро собирают, и они на сцене танцуют и раздеваются. Очень смешно, удовольствие получите. А это — под сценой, видишь, девчонки зажигают? Это — бляди.

— Опять бляди? А что они в клубе для женщин делают?

— Тут просто атмосфера хорошая. В «шапку» много мужиков приходит. Видишь, компания сидит? — Шура кокетливо помахал нетрезвым дяденькам в модных пиджачках и галстуках на сторону. — Это серьезные ребята — Счетная палата, Пенсионный фонд, Мосгордума. А вот и наш контингент — в углу две блондинки. Это девочки из тусовки. «Пино гриджо» в «Галерее» нарезались и на мальчиков смотреть пришли.

Просмотр мальчиков может закончиться либо ничем, либо походом в одну из пяти приват-комнаток. Существует еще прогулка с полюбившимся исполнителем стриптиза в лимузине. «Лимузин» стоит 30 тысяч рублей. Вообще надо заметить, что сексуальные радости в нашем городе прекрасному полу обходятся в копеечку. Даже опция «напоить официанта» тянет на 200 долларов, не говоря уже о приват-танцах с консумацией. И если вы видели «крейзи-меню», то с особым уважением оглядываете немолодую женщину в скромной белой блузке, позолоченных очках и «учительской» прическе, сидящую за соседним столиком, уставленным очень сладким и очень дорогим здешним шампанским.

— Это постоянная клиентка, — с уважением говорит Шура, — она к «своему» пришла.

«Свой» оказывается одним из мальчиков-стриптизеров. Они с «учительницей» так и просидят в обнимку часа два, не расцепляя рук. О, одинокие люди большого города!.. Однако мы отвлеклись.

На сцене стрип-клуба происходил народный стриптиз. К самодеятельным юношам-стриптизерам то и дело присоединялись девушки из зала, танцующие топлес — причины мужского интереса к «шапке» становились очевидны. Богатые девушки на сцену не лезли — присматривались.

— «Жен» персонал знает в лицо, — продолжал Шура, — обычно в «шапку» приходят те, чьи мужья на это дело сквозь пальцы смотрят. Парней они увозят на своих «Мерседесах». Водители, естественно, в курсе. Но, честно говоря, это бывает редко — чаще девчонки просто дурачатся. Их не феерический секс интересует, просто расслабиться хотят.

Секс явно не интересовал и весьма нетрезвого джентльмена, в котором Таня опознала знакомого — известного бизнесмена, мужа своей близкой подруги, находящейся под следствием по очень громкому делу. Джентльмена безуспешно пытались раскочегарить два блондинистых организма, купленных по дороге незадорого. Девушки с энтузиазмом махали майками Шуре, спевшему песню про осень.

— Пошли отсюда, — резко сказала Таня.

Тут в нашу VIP-ложу заскочил страшно довольный Шура.

— Продал!!!

— Что продал? — опешили мы.

— Жирный из Пенсионного фонда у меня ободок за 500 долларов купил! Гуляем, девчонки!!!

Гулять мы поехали отдельно: Шура — с Пенсионным фондом, а мы с Таней — в мужской стриптиз «О-ля-ля». Злачное заведение на Рождественском бульваре нас порадовало. Во-первых, ценами — приват-танец в исполнении любой девушки стоил ровно 100 рублей. Во-вторых, тем, что я бы назвала редким примером здравого смысла в нашем перевернутом с ног на голову городе. В заведении под названием «Стриптиз» обнаружились именно стриптизерши и их клиенты — потные кавказского вида мужчины в пиджаках. И никакого сюра вроде романтических дедушек и любителей ободков из Пенсионного фонда. Быть мужчиной в нашем городе оказалось проще не только в экономическом, но и в метафизическом смысле.

В тылу врага

— Я думала, что у меня собачья работа, но твоя еще хуже, — говорила мне хозяйка караоке разбитым голосом наутро после нашего посещения стрип-клубов. Зрелище зажигающего в «шапке» мужа подруги подействовало на Таню угнетающе. — Ну, скажи, как они могут? Он ведь вроде нормальный парень...

«Как они могут» мне предстояло узнать сегодня вечером из первых рук. Стараниями Татьяны несколько не последних парней тусовки согласились дать анонимное интервью. У меня появился шанс оказаться по ту сторону баррикад и задать глупые вопросы, которые девочки мальчикам обычно не задают.

— Почему вы не любите своих женщин?

В VIP-кабинете караоке «Voice» повисло молчание. Вопрос был тревожный — учитывая, что договорились мирно потрепаться про шлюх. Мои собеседники переглянулись.

— Невозможно любить того, кто сам себя не любит.

— Что значит «не любит»?

— Это значит, что, когда я прихожу домой, не ночевав дома, и дарю моей жене цацку — она берет.

— А что, лучше было бы, если бы она тебе скандал устроила и выгнала из дома?

— Наверное, лучше.

— Но дом-то твой!

— Да, действительно... Но она может уйти сама — я бы за ней куда хочешь поехал!

Рассуждения мальчиков грешили отсутствием логики не меньше, чем тезисы «бабятника».

— А может, лучше просто не изменять, не предавать никого?

— Это невозможно. Мужчина — полигамное существо. К тому же когда вокруг столько сама знаешь кого. И вообще, «засадить» модели в туалете — это не предательство. Какое отношение это имеет к моей жене?

— Такое, что «засадившие» в туалете лишаются права экзаменовать кого бы то ни было на наличие внутреннего достоинства.

— Может, в кино и лишаются. А мы живем в патриархальной стране. Здесь традиционно мужчине больше позволено. Женщина может преуспеть, если будет мегастервой. Хитрой, умной, сексуальной — в которой я смогу каждый день открывать что-то новое.

— Не много ли претензий к женщине?

— Много. Но по их части предложение превышает спрос. А значит, нужно работать над качеством. И перестать дешевить.

— А вам самим уютно в мире, где все женщины — стервы или шлюхи?

— Неуютно, но ничего другого у нас не будет. У нашего поколения нет будущего. То, во что превратилась Москва, весь наш гадюшник, — это грязная взвесь, которая поднялась после того, как строй сменился. «Тусовка» — верхняя часть этой взвеси. У нас нет никакой морали, ни плохой, ни хорошей, нет «флажков», за которые нельзя заходить. Каждый играет по своим правилам: не важно, нефтью человек торгует или девственностью. Только прибыль разная.

Разговор про шлюх в полном соответствии с русской литературной традицией принимал геополитические, если не сказать апокалиптические, масштабы. Я задала последний глупый вопрос:

— Ребят, а вам не хотелось бы влюбиться?

Ребята задумались.

— Чтобы влюбляться, у нас тут слишком много денег. Влюбиться можно себе позволить, если живешь в Бутово.

Поблагодарив собеседников за откровенность, я выключила диктофон и вышла из караоке. Над набережной светлело. Из недр купеческих палат все еще доносились жалобная Аллегрова и дурацкий Михаил Круг — представители российской элиты допевали свои пятничные мантры про отсутствующую любовь. Парковщик клуба «Voice» оценил свои услуги в возмутительные 300 рублей. Я повернула ключ и стартовала с места так, что фигура парковщика превратилась в точку. Если бы я знала, где находится Бутово, я бы сейчас же уехала туда.

ДВЕСТИ ПО ВСТРЕЧНОЙ

Пару лет назад прохожие, зимним утром случайно оказавшиеся на обочине Рублево-Успенского шоссе, могли наблюдать совершенно невероятную картину. К правительственной трассе, перекрытой железякой со знаком «кирпич», подъезжал синий «БМВ». К машине привычно направлялся сотрудник 7-го отделения ГИБДД, дабы сообщить незадачливому водителю, что трасса перекрыта, так как по ней через энное количество времени собирается проследовать наш президент. В этот момент водительская дверь открывалась и из машины выбиралась сильно беременная женщина. После недолгого, но эмоционального диалога инспектор недовольно махал рукой и, стуча валенками, демонстративно отправлялся в будку. Пользуясь моментом, синий «БМВ» немедленно уносился вдаль, минуя заградсооружения. Тут, по законодательству нашей страны, сотрудник ДПС имел право открывать по нарушителю огонь на поражение. И если бы он это сделал, то наверняка разбил бы восемь баночек с мочой, которые мне необходимо было доставить в поликлинику до первой звезды — у беременных женщин свои маленькие радости и заботы.

Мой друг Леша Шведов, коренной обитатель поселка Николина Гора, любит вспоминать рассказы своего отца о Рублевке времен культа личности. Тогда — в начале пятидесятых — по Рублевке ездило совсем мало машин. Редкие водители, проезжавшие погожим вечером мимо микояновской дачи, могли видеть три фигуры в тяжелых черных пальто и фетровых шляпах, медленно бредшие вдоль шоссе. Чуть позади следовал охранник. Теперь в это очень трудно поверить, но когда столпам мрачного тоталитаризма — товарищам Микояну, Ворошилову и Кагановичу приходила фантазия прогуляться по живописным рублевским окрестностям, никто не бросался перекрывать правительственную трассу. Водителей даже не сгоняли на обочину. После разоблачения культа личности на Рублевке тоже кое-что изменилось. Так, неподалеку от главной дачи заколосилось образцово-показательное кукурузное поле. Надо заметить, что царица полей чувствовала себя там не хуже, чем на угодьях Алабамы, ибо под каждую кукурузину была подведена отдельная дренажная трубка. Как минимум раз в неделю к полю подъезжал открытый правительственный «ЗИЛ-111». Красивая машина медленно плыла вдоль кромки поля. На глазах у изумленных проезжавших Никита Сергеевич Хрущев, как и положено главнокомандующему, стоя принимал свой сельскохозяйственный парад.

Первым транспортные репрессии на Рублевке начал Леонид Ильич Брежнев. И то не сразу, а в эпоху позднего застоя. Именно тогда густобровый генсек впервые обзавелся кортежем из нескольких машин сопровождения, в том числе передвижным реанимобилем. Злые языки уверяют, что за Леонидом Ильичом следовали также полевая кухня и биотуалет. Перед тем как все это «шапито» стартовало в сторону Кремля, на Рублевку выезжал опричник. Его роль, по воспоминаниям очевидцев, исполнял упитанный мент на красных «Жигулях» с лампасами. Высунувшись из заднего пассажирского окошка, мент, ловко орудуя палкой, сгонял водителей на обочину. Тех, кто подчинялся не сразу, блюститель закона на ходу со всей дури лупил палкой по крыше, оставляя на «Жигулях» и «Москвичах» отметины, похожие на следы от крупного града. Жестянка в те времена стоила недешево, поэтому мент с акробатическими способностями держал в страхе всю Рублевку. А представители прогрессивной дачной интеллигенции за вечерним чаем возмущались чудовищным произволом советской власти.

Между тем империя зла пала. С приходом в страну демократии жители Рублевки осознали всю упоительную прелесть близости к власти. Горбачев аборигенам как-то не запомнился. Хотя кортеж укрупнился, и на обочинах стоять приходилось дольше. Зато первый президент всея Руси навсегда связал свое имя с Рублевкой уже тогда, когда ознаменовал начало блестящей политической карьеры падением в Москву-реку с никологорского мостика. Газеты тогда написали о загадочном покушении. Позже народ свыкся с мыслью, что президент просто любит выпить. Обитатели Рублевки прониклись к Борису Николаевичу добрыми чувствами, усмотрев в его поведении несвойственное представителям власти человеческое. Однако все добрые чувства как рукой сняло в тот момент, когда Ельцин впервые перекрыл движение транспорта на Рублевском шоссе. О причинах этого исторического события культурологи и геополитики спорят до сих пор. Лично мне больше всего нравится «бандитская» версия.

«Бандит» — лубочный отморозок в малиновом пиджаке с голдой и на «шестисотом» — ключевой образ рублевской мифологии начала девяностых. Бытует даже романтическая легенда, что во время первого передела преступными группировками сфер влияния бандиты хотели поделить и Рублевское шоссе. Когда слухи об этом дошли до ушей господина Коржакова, он, по легенде, вызвал к себе главных бандитов и доступным языком изложил, куда именно ребятам засунут государственный паяльник, если хоть одна сявка будет обнаружена во властных угодьях. Говорят, бандиты не на шутку испугались. Эту версию подтверждает факт полного отсутствия на Рублевке грабежей, погромов, рэкета и иных проявлений бурного экономического подъема нашей страны. За что местные жители господину Коржакову по сей день чрезвычайно благодарны. Тем не менее, братва все-таки освоила самое модное шоссе. Путем приобретения рублевской недвижимости. И вот тут-то начался настоящий беспредел, который, по мнению авторитетных дачных аналитиков, и привел власть к чудовищной идее два раза в день перекрывать дорогу. Если раньше вся страна знала, что власть ездит на «Чайке» и «ЗИЛе», а удел «человеческого мусора» — это «Москвич» и «горбатый», то с приходом демократии система разумного распределения благ рухнула, как и многие другие вечные ценности. А теперь, предположим, едет себе по Рублевке Гарант Конституции на своем бронированном «Пульмане» с охраной. И видит, как на точно таком же «Пульмане» гордо выруливает вор в законе Гунявый. Причем тачка у Гунявого посвежее будет. И охрана поновей. Обидно, да? Тут и Седьмое рублевское ГАИ взвыло, так как абсолютно перестало разбирать, кто это едет, увешанный мигалками, трещотками и проблесковыми маячками, премьер Черномырдин или Паша Цветомузыка. Тогда власть подумала-подумала и решила поступить нетривиально.

Возможности преступного мира велики, но небезграничны. В отличие от творческого потенциала власти. Заставить тысячи людей часами стоять в пробке в ожидании, пока нанятый госчиновник проедет на дачу, — эта садистская придумка в очередной раз напомнила любителям порассуждать о либерализме, кто тут у нас король, а кто у параши.

Справедливости ради надо отметить, что Борис Николаевич любил вставать рано и на работу выезжал приблизительно в шесть утра. Поэтому к восьми часам на Рублевке восстанавливалось нормальное движение — и граждане спокойно ехали на работу. В отличие от своего предшественника нынешний президент рано вставать не любит. Зато, по-видимому, долго и со вкусом завтракает. Никто не знает, когда кончится завтрак президента, — поэтому дорогу на всякий случай перекрывают примерно в семь утра, а открывают сильно позже десяти. Разумеется, можно потратить лишний час и объехать перекрытый участок дороги огородами. Так, если вы едете с Николиной Горы, можно воспользоваться Вторым Успенским шоссе. Но, увы, этот хитрый маневр не избавит вас от перспективы постоять минут сорок в пробке на Кутузовском. Ваше терпение будет вознаграждено: замирая от почтения и гордости за державу, вы сможете увидеть, как по пяти встречным полосам проносится мощь и гордость великой страны, половина населения которой ходит в «очковый» деревянный сортир. Вы также наверняка припомните, на сколько важных утренних встреч и вечерних свиданий вы опоздали, пропуская нашего с вами избранника. Возможно, вас утешит тот факт, что президент тоже опаздывает. Особенно когда передвигается в не свойственной ему манере. Так, Владимир Владимирович почти на 20 минут опоздал к британской королеве — а все потому, что нерадивые англичане забыли перекрыть Лондон в честь приезда высокого гостя. Зато в Париже президент не подкачал и вовремя явился на встречу со студентами Сорбонны. А явившись, первым делом извинился перед парижанами, что его кортеж доставил им такие неудобства. Вот какой он у нас вежливый.

И напоследок, пользуясь случаем, хотелось бы передать президенту предложение жителей Рублевского шоссе. Люди там живут небедные — рублевская «сотка» уже перевалила за 50 тысяч долларов. В общем, аборигены готовы скинуться на президентский вертолет. «Черную акулу» самой последней модели. Отделанный кожей и ценными породами дерева. С мигалками и проблесковыми маячками. Они готовы скинуться даже на десять, пятьдесят или сто вертолетов — столько, сколько необходимо, чтобы достойно охранять президента от соотечественников. Может также быть рассмотрен вопрос о доставке президента в Кремль по воде — можно прорыть специальный беломорканал. И вообще, ходят слухи, что от Кремля прямо до Ново-Огарева еще при Сталине проложена секретная ветка метро. Наверное, граждане многое бы отдали, чтобы увидеть своего президента в метро. Жаль, престиж державы не позволяет.

(Ст. «Двести по встречной» впервые опубликована в журнале «Вещь», октябрь 2003 г.)

ГЕРОИ НАШЕГО ВРЕМЕНИ

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ

Подарок от Рамзана Кадырова я получила задолго до личного знакомства с самым молодым в России федеральным чиновником высшего ранга. 7 марта, включив телевизор, я обнаружила там чеченского вице-премьера, рапортующего об уничтожении сепаратиста Масхадова. «Это подарок всем женщинам России к Восьмому марта», — сообщил довольный вице-премьер, указывая в направлении трупа. Как женщина, я оценила жест — таких подарков мне еще не делали. СМИ тоже впечатлились. И немудрено: даже поговорить с таким человеком о погоде — настоящая журналистская удача. Особенно под безоблачным небом над селением Центорой.

«Дабл пенетрейшн»

Чего-чего, а удачи у меня не отнимешь. В Чечню я попала спустя день после того, как компания АВС выдала в эфир интервью журналиста Бабицкого с террористом Басаевым. Напомню, что министр обороны потребовал лишить АВС аккредитации, последствия министерского демарша я оценила на федеральном блокпосту «Кавказ» на границе Чечни и Ингушетии. Блокпост — это бетонные заграждения, будка и БТР. Боец в каске тычет миноискателем в кусты, на дороге спит пыльная собака. Вооруженные люди в разномастной форме собирают дань с проезжающих. Ставки невысоки — 10 рублей «Жигули», 50 — «Газель», 100 — автобус. Но платят все. Человек в камуфляже, наметанным глазом опознав в нас с фотографом представителей прессы, ласково спросил: «Что, ребят, к Басаеву едем?» Мы заверили представителя блокпоста, что едем вовсе даже не к нелегальному Басаеву, а к легитимному Кадырову, причем в гости, что объясняет отсутствие аккредитации МВД. Нам не поверили — а зря. Кадыров действительно пригласил меня в Чечню на встрече в Москве.

«Михалыч, ставь пиво в холодильник, — крикнул в будку федерал, — у нас журналисты ночуют. — И доверительно сообщил: — Если бы я этого Бабицкого встретил, я бы ему кое-что оторвал и кое-куда засунул, потому что нас за него начальство во все места...»

Чтобы не искушать почтенного джентльмена, пришлось развернуться и еще раз въехать в Чечню под видом обычных граждан без блокнотов и пулеметов, которым въезд на территорию проведения контртеррористической операции совершенно не воспрещен — знай плати на блокпостах маленькую денежку. По пыльной дороге, сквозь полузасохшую степь мы двинулись в направлении села Центорой — резиденции кадыровского клана.

Чеченский транзит

«Рамзан стол накрыл. Зачем заставлять ждать хорошего человека?» — так чеченский водитель объясняет свою манеру езды. Как раненные в одно место, мы несемся по однополосному шоссе, ежеминутно норовя угодить под встречные «КамАЗы». Остальные участники дорожного движения поступают точно так же: во-первых, какой чеченец не любит быстрой езды, во-вторых, всем хочется попасть домой до темноты. В ночное время по чеченским дорогам ездит только безумец, который давно не получал очередь в бензобак и не заседал в зиндане. Оставив позади город Гудермес, мы тормозим перед шлагбаумом, который стерегут БТР и военные люди с «калашами», в черных майках «Моя Чечня» и «Кадыровский спецназ». Въезд в Центорой охраняется посерьезнее, чем федеральная трасса, — за полтинник тут не проедешь. Над шлагбаумом висит портрет отца Рамзана Ахмат-хаджи Кадырова, взорванного в 2004 году на стадионе в Грозном. Проверив, кто мы и что, бойцы поднимают шлагбаум, и мы оказываемся на улице зажиточного кавказского села, состоящего из основательных краснокирпичных построек. По улицам ходят женщины в длинных юбках, бегают дети, путешествуют сомнамбулические коровы. Вооруженные бойцы окидывают нас подозрительными взглядами: на Кадырова-младшего было несколько покушений. Водитель ставит «Волгу» под навес, где уже имеется внушительный автопарк: черный «Хаммер», джип «Лексус», два щегольских спортбайка и огромное количество изделий отечественного автопрома типа «Волга» и «Жигули». Мы поднимаемся по узкой улочке и входим в большой, мощенный дорогой плиткой двор. Во дворе помещается нарядный гарнитур: массивный деревянный стол, диван и кресла в целлофановой пленке. На столе — блюдо с бараниной, галушки и мед. На диване — заместитель председателя правительства Чеченской Республики Рамзан Ахматович Кадыров.

В гостях у сказки

«Русские никогда своих законов не соблюдают. Воровали все, а сидит один Ходорковский», — комментирует Рамзан Кадыров рассказ о наших приключениях на алчном блокпосту. Любимец президента Путина, облаченный в желтую майку и зеленые штаны, хитро улыбается и кладет мне в тарелку кусок жирной баранины. Я оглядываю стол в поисках алкоголя — но алкоголя нет, равно как и пепельницы. «Кадыровский спецназ» известен своим исключительно здоровым образом жизни. Журналисты — люди, в общем, наглые, однако чутье подсказывает, что засветить за этим столом пачку «Вог» будет все равно, что прилюдно усесться на ночную вазу. Особенно если ты женщина. Женщинам, похоже, в этом мужском мире вообще не сильно доверяют. Баранину нам носит боец в камуфляже, в то время как другой боец — весьма устрашающего вида — баюкает на громадных руках блондинистого младенца. Девочка удовлетворенно причмокивает.

«Это кто?» — в полном обалдении спрашиваю я. «Предпоследняя», — отвечает Кадыров. Психоделическая обстановка разъясняется: у 28-летнего отца четыре дочки. Хорошо, что спросила, а то бы с ума сошла, ломая голову, что элита кадыровских спецподразделений, два десятка бойцов его личной охраны, делает среди мячиков, колясок и сиреневых замков. И какие ценные сведения начальник охраны — красивый чеченец со «стечкиным» на боку — пытается почерпнуть из книжки-раскладушки «Лисичка со скалочкой». Мои наблюдения прерывает сура Корана — это звонит рамзановский телефон, свежая серебристая «Нокиа». Рамзан удаляется в сопровождении вооруженных людей, я продолжаю исподтишка наблюдать за охранниками, а они в открытую — за мной.

Про военные моды хорошо написал Лимонов. По его словам, особенно нарядны солдаты нерегулярных армий. Кадыровские бойцы в этом смысле не лишены лоска — камуфляжную форму, как правило иностранную, они сочетают с черными футболками с надписью Versace и ремнем с надписью Ferreе или Kenzo. На ногах — отличные ботинки, облегающие щиколотку. На запястьях командиров часы «лонжин», в руках — телефоны «Нокиа». Самое модное оружие — пистолет-пулемет Стечкина для уличных боев, его же предпочитает и сам Рамзан. Но правит бал все равно «Калашников» — вещь в смысле моды не менее вечная, чем «шварце кляйне». Наконец возвращается Рамзан с бойцовой кавказской овчаркой. Увидев меня, красивая собака застывает c видом пятиклассницы, которой предлагают что-то нехорошее. Мы удивленно смотрим на пса — потом до меня доходит: овчарка никогда не видела женщин так близко. Пока Рамзан на потребу фотографу возится с собакой, я маленькой камерой снимаю бойцов среди детских колясок. Увы, моя хитрость разоблачена — Кадыров интересуется у охраны, куда смотрели, а у меня — в каком я звании. Отвечаю: «Ни в каком». Рамзан убежденно говорит: «Так не бывает».

«Все мы федералы»

Когда совсем темнеет, мы выходим на улицу и садимся в новенький черный «Лексус», Рамзан за руль, я — рядом. Кадыров врубает на полную «умца-умца», и мы стартуем так, что у джипа визжат тормоза.

Здесь у нас будет небольшой продакт-плейсмент. Хотелось бы выразить признательность компании «Лексус» за то, что она делает внедорожники, умеющие ездить по отвесным поверхностям со скоростью 100 км/ч.

Рамзан лихо рулит по совершенно непроездному ландшафту, поглядывая время от времени, как я там — не пристегнулась ли? Но нас тоже голыми руками не возьмешь — мы тоже утопили «Лендровер» в английской болотине. Наконец выезжаем на какое-то подобие лесной дороги. При нашем приближении из-под каждого куста, словно тени предков, бесшумно появляются бойцы с автоматами.

«Это федералы?» — вежливо интересуюсь я. «Все мы тут федералы!» — хохочет Кадыров, подруливая к кирпичному зданию. Это казарма, где обитает Особый полк — элитная часть кадыровской милиции. В ее составе около 12 тысяч человек, многие из которых раньше воевали против русских. Бывшие полевые командиры и боевики не сдались никому, кроме Кадырова, были амнистированы и теперь ведут непримиримую борьбу против сепаратистов по заданию Кремля. Рамзан нажимает на клаксон, и из ворот появляется полковник — приятный седоватый дядька в черной форме.

«Пульс, давление, настроение?» — интересуется Кадыров. А потом говорит, что спортбайк у полковника пока забрал, потому что нечего гонять по Грозному со скоростью 220. Мы объезжаем еще несколько казарм. Рамзан рассказывает, что это место называется в честь имама Шамиля. Отсюда он с отцом во время первой чеченской ходил по секретной тропе в Ведено, где они скрывались вместе с Басаевым. Шамиля Басаева Рамзан в ту войну уважал как хорошего воина, а вот имама Шамиля никогда не уважал.

«Почему?» — удивляюсь я.

«Шамиль русским сдался. Когда он шел сдаваться, ему Байсангур сказал: «Шамиль, не ходи, надо воевать». Байсангур — герой, я купил его ружье, завтра тебе покажу».

О том, что сдавшийся имам был принят русскими с почестями и жил в особняке, я знала, а вот про героя Байсангура услышала впервые. Надо было лучше учить историю.

Однорукие бандиты и Ксения Собчак

Переночевав в домике для гостей, мы отправляемся к Рамзану — завтракать. На столе — что-то вроде кутабов с сыром, сметана и розетки с черной икрой. Кутабы — вкуснейшие, икра пахнет нефтью. Мы не выспались и мутные, зато у хозяина вид бодрый, хотя по ночам ему редко доводится поспать. Ночью у главы спецназа самая работа.

— Я сегодня в республике за главного, — хлопает себя по коленкам Рамзан, — президент и премьер в отпуск уехали.

Я предлагаю воспользоваться случаем и издать какой-нибудь полезный закон.

— Нужен закон, чтобы чеченских боксеров не зажимали. Наших боксеров на турниры не пускают, другие деньги платят — их пускают. Я с Фетисовым говорить буду.

Мне трудно поддержать беседу — я ничего не знаю ни про бокс, ни про Фетисова. Хотя нет, кое-что знаю.

— В Москве на каждом игральном автомате есть подпись Фетисова — почему-то у нас это лицензирует Госкомспорт.

— Игральные автоматы — это зло. Люди деньги проигрывают. Надо их в Чечне запретить. Я сегодня буду со старейшинами встречаться — так им и скажу. Запрещать будем.

— И что, думаете, получится?

Я на минуту представила неглубокую могилку, где давно покоился бы мэр, например, Москвы, если бы вдруг решил запретить в столице казино.

— Почему не получится?

— Это очень доходный бизнес, владельцы могут быть против...

— А я с ними поговорю. Они сами автоматы уберут, а не уберут — буду лично разбивать.

Забегая вперед, скажу, что казино в Чечне запретили уже на следующий день. Газеты написали, что запрет — дело рук глубоко законспирированных политтехнологов.

— В Москве такое невозможно. Нужен закон, юридическая процедура...

— От Москвы надо подальше держаться.

— Почему?

— Соблазнов много. Клубы всякие, наркота. Я вот в клубе однажды был. Там девушки красивые, только странные, танцуют, остановиться не могут, как скаковые лошади. Как-то так называется...

— «First» называется. Говорят, вы там драку устроили?

— Ай, ничего я не устраивал. Ко мне человек подошел, пьяный, наверное, был, а Умар Джабраилов его бить начал. Но несильно.

— Это Умар вам посоветовал Ксению Собчак на открытие аквапарка пригласить?

— Я сам пригласил. Она вообще хорошая. Такую речь сказала — людям понравилась. Только в Москве ведет себя как-то так...

-Как?

— Как девчонка. Наглая, шустрая, как маленькая глупая девчонка.

Четыре маленькие девчонки вышли во двор и рассматривали нас с безопасного расстояния. Рамзан согласился на фото с дочерьми, но попытки придать ему вид счастливого папаши успеха не имели — у чеченцев не принято тискать детей, особенно девочек.

— Пойдемте, я лучше вам музей покажу.

«Музеем» называется комната, где Рамзан хранит коллекцию оружия. Я мало понимаю в клинках и пистолетах, но собрание впечатляет. На стенах — десятки мечей и ножей, на подставках изумительной красоты и изящества старинные ружья, на полках — больше сотни разнокалиберных пистолетов.

— Оружие в основном именное, — начинает экскурсию Рамзан. — Вот это — моя гордость, ружье Байсангура. Я тебе рассказывал. Там иранские клинки, арбалет есть, пулеметы.

— А это? — Я осторожно беру в руки заряженный кольт типа «автоматический уравнитель».

— Это был любимый пистолет Ахмат-хаджи, моего отца. А вот это — оружие Эмира Турчаева, который взорвал отца на стадионе. Мы порвали его, как собаку.

— Можно бестактный вопрос?

— Тебе все можно.

— У вас убили отца. Вы потеряли десятки двоюродных и троюродных братьев. После смерти Ахмат-хаджи вы стали главой клана и по вашим законам обязаны отомстить. Кому конкретно вы будете мстить?

— Того, кого я должен был убить, я уже убил. А тех, кто за ним стоит, буду всех убивать до последнего, пока меня самого не убьют или не посадят. Я буду убивать, пока жив.

Мы кладем пистолеты на полку и выходим на солнышко.

Хозяйствующий субъект

Как-то глупо садиться в «Жигули», если рядом новенький «Хаммер». Но правило передвижений по Чечне гласит — не привлекай внимания. Поэтому, даже если ты Рамзан Кадыров, ты ездишь как все ребята — на «Жигулях» 99-й модели. Спереди и сзади идут несколько автомобилей-клонов — чтобы враг не догадался, какую машину взрывать. Со скоростью 160 км/ч, распугивая коров и «КамАЗы», мы несемся куда-то в сторону гор. За окном — бледные от солнечного света и пыли холмы, на холмах аккуратные домики, за домиками — синее небо. Пейзаж приятный и местами даже напоминает «хриплую охру» Тосканы. Правда, в Тоскане нет блокпостов, и по обочинам не бродят бородатые люди с пулеметами. Еще в Тоскане нет нефти. Чеченская нефть — еще недавно основной источник дохода исламской республики Ичкерия — сегодня вся до капли выкачивается «Роснефтью». Популярная прежде стихийная добыча и переработка гражданами черного золота, говорят, прекращена. Не очень понятно, правда, откуда в таком случае берутся «чеченские заправки» — стоящие на обочинах стойки с трехлитровыми банками, на которые изолентой прикручены половинки пластиковых бутылок. В банках — солярка или бензин. Стоит недорого, заливается прямо в бак.

— Скоро их тут не будет. — Рамзан машет рукой в сторону бабушки, продающей бензин. — У нас нормальные заправки везде строятся. У нас скоро лучше, чем в Москве будет.

Чтобы было лучше, чем в Москве, нужны две вещи — истребить Басаева и много денег. С Басаевым пока не получается, зато деньги есть. Не ожидая милостей от федерального бюджета, сбором средств занимается ФАК — Фонд имени Ахмата Кадырова. Фонд принимает пожертвования от физических и юридических лиц. Судя по количеству имеющихся у фонда средств, Чечня неожиданно стала Меккой для инвесторов. Район, где фонд ведет строительство, выглядит как колхоз-миллионер. Он мало похож на убогую и страшную Чечню, которую мы привыкли наблюдать по телевизору. Хотя телевизионщикам не приходится выискивать декорации. Проехав насквозь город Грозный, я насчитала не более 15 уцелевших зданий. Остальное — груды панелей, сгоревшие остовы и пятиэтажки с дырами от артиллерийских снарядов. В уцелевших фрагментах пятиэтажек живут люди. В некоторые окна вставлены новенькие стеклопакеты, еще обклеенные лентой КВЕ, и от этой ленты мороз продирает по коже. На руинах висят лозунги «В особых условиях восстановления». У Кадырова лозунгов поменьше, зато здания целые. Более того, повсюду ведется масштабное строительство. Рамзан с гордостью демонстрирует отлично налаженное хозяйство.

— Это дом отдыха для спортсменов. «Терек» будет приезжать. Там — озеро, я в него сорок тысяч мальков запустил. А это текстильный цех, здесь вдовы наших мужчин будут шить военную форму.

— А у них эту форму будут покупать? — изображаю я знатного маркетингового стратега.

— Конечно, будут! Ты «Просто Марию» видела? Она там фабрику организовала? Я так же придумал. Сейчас еще на пасеку заедем.

Пасеке позавидовал бы даже мэр Лужков.

— Вот уничтожим террористов с ваххабитами, и я буду пчелами заниматься.

— Почему пчелами?

— За ними наблюдать интересно. У пчел все устроено как у людей, только жестче.

Тут посланец пчелиного мира больно ужалил Кадырова в висок — по пальцам будущего пасечника текло слишком много меда.

Боксерский клуб

Боксерский клуб «Рамзан» — так называется официальная резиденция заместителя председателя правительства Чечни. Это только что отстроенный и отлично охраняемый комплекс с парком и фонтаном. В фонтане купаются дети, по дорожкам бродят десятки вооруженных мужчин, попадаются и обычные посетители. Едва завидев Рамзана, люди достают мобильные телефоны и бросаются фотографировать своего любимца. Мы садимся пить чай с медом за столом прямо на улице. В процессе оказывается, что у нас вовсе не чаепитие, а заседание штаба.

— Ночью уничтожены трое бандитов из Дагестана, — докладывает уже знакомый мне по ночной вылазке полковник-байкер.

— Федералы знают? — спрашивает Рамзан. - Нет.

Кадыров достает «Нокию».

— Генерал такой-то? Капитан милиции Кадыров беспокоит...

Судя по довольной физиономии капитана милиции, проспавшему генералу вставлена качественная шпилька. Пребывая в прекрасном настроении, Рамзан в сопровождении командиров, охраны и меня отправляется обедать. Временный глава Чечни мирно хлебает суп, а я задаю вопросы.

— А скажите, правда, что вы в Кремль в спортивном костюме ходили?

За столом становится очень тихо. Похоже, я испортила людям аппетит.

— Ты передай той журналистской б..., которая это написала, чтобы мне не встречалась.

— Почему?

— У меня в тот день отца убили. Я в Москве был, мне Путин позвонил и в Кремль вызвал. Если бы твоего отца, не дай бог, убили, ты бы думала, в чем в Кремль пойти? И не спортивный костюм это был, а джинсовый. Это все журналисты наврали. Политковская и другие. Но ничего, Путин с ними разберется.

Тут аппетит испортился у меня.

— С чеченцами Путин уже разобрался.

— Что бы ты понимала! Путин — красавчик. Он о Чечне думает больше, чем о любой другой республике. Когда отца убили, он лично приезжал, на кладбище ходил. Путин войну остановил. До него ведь как было? Чтобы решать вопросы, нужно было иметь минимум 500 вооруженных людей, длинную бороду и зеленую повязку.

— У вас сейчас, по-моему, 12 тысяч.

— Мы порядок наводим — шайтанов в горах уже почти не осталось.

— А почему Басаева не поймали?

— Его Березовский финансирует.

— А зачем Березовскому Басаева финансировать?

— Потому что он против Путина. А Путина надо пожизненно президентом назначить.

— С какой целью?

— Власть твердая нужна. Демократия — это американские выдумки. Во времена наших дедов просто было: читай Коран и живи в исламе, а иначе снесем башку. А теперь есть конституция и закон, вот и живи по закону.

— А иначе снесете башку?

— Почему? Ислам — самая мирная религия. Ты фильм «Царство небесное» смотрела? Там был мусульманин — король, который воевал с крестоносцами и пришел брать Иерусалим. У него сил было достаточно, чтобы уничтожить всех в городе, но он отпустил их. А один парень, христианин, спрашивает этого мусульманина: «Что для тебя означает Иерусалим?» А тот отвечает: «Ничего не означает». А потом поднимает с земли крест и кладет его на самое верхнее, хорошее место. Вот такой человек мусульманин. Я этот фильм раз десять смотрел. Дам тебе кассету.

Материализация чувственных идей

В последний вечер в доме Рамзана Кадырова пролилась моя кровь. Нет, меня никто не резал за любовь к политическим дискуссиям, напротив, угощали деликатесом — сушеным мясом. Отрезая кусок от шмата коричневой баранины, я со всей дури попала ножом по пальцу. Порез был глубокий, из пальца скорее хлестало, чем текло. Я отправилась за помощью, но голова закружилась, так что я обнаружила себя сидящей на кафельном полу санузла. И тут меня осенило. На холодных плитках, с полным ртом крови до меня дошло, что такое подлинная журналистская удача. Я находилась именно в том самом сортире, где предлагал мочить террористов президент моей страны.

ВЕЛИКИЙ НЕМОЙ.

МИКЕЛАНДЖЕЛО АНТОНИОНИ

В магазинчике внизу я купила кофе и сигареты, и теперь, когда собираюсь рассказать о том, как ходила в гости к Антониони, у меня осталась только одна проблема — подобрать слова, простые и легкие, словно воздух, чтобы описать белую дымку над Тибром, горящие подсолнухи в вазе и полуприкрытые глаза человека, которого нестерпимо раздражает утренний свет. Немой, полупарализованный старик, икона кинематографического мира, великий Антониони поднимает очень красивую руку, медленно подносит ее к глазам, потом так же медленно опускает пальцы мне на запястье. Несколько долгих секунд я разглядываю собственную ладонь, потому что — тут начинается дефицит речи — от прикосновения остается чувство, будто моя рука прошла сквозь бетонную стену и где-то там, по ту сторону жизни и смерти, ее несильно сжали и отпустили — не научив, как об этом сказать.

Самый ожидаемый проект в кинематографе за последние годы, фильм Микеланджело Антониони «Эрос» был показан на кинофестивале в Венеции и не понравился почти никому. «Эрос» представляет собой три новеллы, снятые тремя разными режиссерами. Две первые под патронажем Антониони сняли Вонг Кар Вай и Стивен Содерберг. Автор третьей — непосредственно мэтр. Если Кар Вая и Содерберга критики сдержанно похвалили — особенно Кар Вая, который, по обыкновению, снял нечто упоительно красивое в собственном духе, — фрагмент, снятый Антониони, вызвал, мягко говоря, оторопь. В газетах его окрестили «порноскетчем в стиле «Плейбоя» 70-х».

Монтаж фильма до сих пор не закончен — продюсеры требуют вырезать несколько сцен. Особенно настаивают на изъятии чрезвычайно натуралистично показанной женской мастурбации и мужского языка во весь экран, проникающего в какие-то слизистые глубины. Продюсеры вежливо намекают на то, о чем критики говорят, не стесняясь: обилие грубых сексуальных сцен объясняется преклонным возрастом создателя картины ...и тем, что вот уже много лет Антониони общается со съемочной группой с помощью жестов и рисунков, а общее руководство процессом фактически осуществляет его жена — Энрика. Создатели фильма это категорически отрицают.

Когда я договаривалась об интервью с немым человеком, меня занимали те же вопросы, что и критиков. Как получается кино из рисунков и жестов? И почему женские гениталии во весь экран снимает самый великий из ныне живущих режиссер, снявший культовые из культовых: «Фотоувеличение» (Blow Up), «Забриски-пойнт» и «Профессия: репортер», чьими открытиями до сих пор питается, сознавая это или нет, современный кинематограф. По фильмам Антониони написаны десятки философских трудов: считается, что именно он средствами кино сформулировал базовые для современной западной философии понятия «исчезающей реальности», «дедраматизации» и «отчуждения». В начале XXI века культурологи вдруг выяснили, что именно Антониони первым предсказал всеобъемлющий кризис цивилизации и зафиксировал первые этапы создания общества потребления, где реальность отступает перед фикцией, поглощается ею.

Из-за этих чертовых «отчуждений» моя встреча с синьором и синьорой Антониони чуть было не сорвалась. Супруга мэтра, прочитав вопросы, в которых одним из самых невинных было слово «симулякр», резонно сказала, что вопросы не к ней, а к человеку, который не говорит ни слова уже двадцать лет. И что это оскорбительно. И если бы не отчаянные усилия переводчика, мне было бы ни за что не объяснить, что во всем виноваты новости из газет: «Великий Антониони представляет свой фильм в Венеции». «Вскоре он собирается на открытие выставки своих картин в Ферраре». «Документальный фильм, недавно законченный маэстро, — главный претендент на «Оскара-2005». Читая это, невозможно представить, что речь идет об инвалиде. То, о чем она идет, очень трудно выразить словами. Но я все-таки попробую.

Утренний Рим. Утренний Тибр. Обросший темной зеленью дом в стиле 70-х. С самого высокого этажа открывается неимоверный вид на реку и город на берегах реки. Синьор и синьора Антониони занимают опоясанный широким балконом пентхаус. В гостиной у огромного окна стоит кресло с очень прямой спинкой. Сейчас кресло пустует — к синьору Микеланджело пришел доктор. Супруга мэтра Энрика определяет в вазу пятнадцать золотых подсолнухов, которые мы принесли отчасти в качестве извинения за конфуз с вопросами, отчасти просто так. И не ошиблись — подсолнухи весьма уместны в этом месте: истерический желтый отнюдь не разрушил строгой гармонии жилища великого человека. Напротив, жилище великого человека оказалось густо увешано картинами, колористике которых позавидовали бы создатели нью-йоркских граффити. Алые, желтые, синие цвета, образующие завораживающую геометрию, — вот такие картины рисует Антониони рукой, из-за болезни чрезвычайно медленно движущейся по бумаге. У окна стоит рабочий стол. Рядом — картина. Пока я ее рассматриваю, Энрика говорит:

— Это — последняя картина. Микеланджело закончил ее в сентябре. Он рисует каждый день по пять часов — с четырех до девяти за этим столом. Уже два с половиной года.

— А раньше не рисовал?

— Он стал рисовать, когда перестал смотреть кино. Раньше он смотрел кино.

— Дома?

— Нет. Он ходил в кинотеатр. Почти каждый день после обеда. Года три подряд. Смотрел все: хорошие фильмы, плохие — все.

— И какие фильмы нравились маэстро?

— О, ему очень мало что нравилось! Он обычно возвращался разочарованным.

— Может, ему интересны какие-то современные режиссеры — фон Триер... Джармуш. Может, Тарантино...

— Что вы! Тарантино? Конечно, нет! Микеланджело раздражает современный монтаж, быстрое движение камеры. Он не успевает уследить за сменой кадров.

Я снова посмотрела на пустое кресло. Попыталась представить одетого с иголочки старика, каждый день отправляющегося в кинотеатр смотреть плохие фильмы. Почему-то вспомнила фрагмент интервью Тарантино. Он тоже рассказывал, как ходил в кино каждый день. Особенно любил самурайский экшн — но в принципе смотрел все, что показывали. На утренних сеансах. Совершенно один. Может, они так и сидели, по разные стороны океана — в темных залах, смотря все, что угодно, не важно что. В полном одиночестве. Или не в полном?

— Энрика, скажите, маэстро обычно ходил в кино один?

— Нет. Его всегда сопровождали молодые девушки. Одна или две. Сейчас у него тоже есть две ассистентки — им по двадцать лет. Они помогают маэстро, когда он рисует. А я их оплачиваю.

Энрика улыбается и разливает чай. Синьор и синьора Антониони вместе уже 33 года. Они познакомились, когда ей было 18, а ему — почти 60. Он был самым модным, самым красивым и самым богатым в Италии режиссером. У него были лучшие костюмы, машины и роскошная вилла на Сардинии. Ну и мировая слава, конечно. Его подругой была Моника Витти. Последнее обстоятельство было единственным, которое Энрику немного беспокоило:

— Когда мы встретились с Микеланджело, мне было 18 лет, и я была очень красивой. Наш общий приятель, художник, попросил меня поработать для него боди-арт-моделью. Он разрисовал мое тело — бедра, плечи, грудь — и сделал шелкотрафаретную печать с этими изображениями. Антониони взялся сделать презентацию. Первый раз мы с ним встретились на Piazza Del Popolo. Почему-то я чувствовала себя очень спокойной. Первой перешла на «ты». Он пригласил меня на ужин. А потом — в кино, на свой фильм «Приключение». Я пришла в такой короткой юбке, что под нее пришлось надеть мини-шорты. А еще на мне были высокие сапоги бирюзового цвета. Представляете, джинсовая юбка, сапоги... Микеланджело пригласил еще нескольких друзей, в том числе Монику Витти. Когда он представил меня, Моника спросила: «Сколько ей лет?» Антониони ответил: «Ну... dосемнадцать».

Энрику Антониони часто сравнивали с Моникой Витти. Они действительно внешне похожи — холодная рыжая дива с экрана, символ великой эпохи итальянского кино, и красивая женщина, которая так и не стала актрисой.

— Я бы с удовольствием сыграла главную женскую роль в «Профессии: репортер», но он не хотел. Пригласил Марию Шнайдер.

О невероятном упрямстве и деспотизме, которые Антониони проявлял на съемках, рассказывают легенды. В жизни маэстро тоже не отличался особенной покладистостью. Был брезглив и капризен. Однажды, приехав на поиски натуры в Азербайджан, он чуть не подвел под монастырь руководство советской республики, просидев всю ночь в холле лучшей гостиницы, поскольку простыни показались ему недостаточно свежими. На съемках все «приятные» качества маэстро усугублялись.

— Антониони всегда был диктатором. Первый раз я поехала с ним снимать в Китай в 1972 году. Меня тогда поразила его бешеная физическая энергия, намного превосходящая энергию операторов, художников, рабочих. Во время съемок он вообще не спал. Выбор натуры назначал только на четыре утра. Ему нравится белый, холодный, рассеянный свет. Если бы он мог воссоздать этот свет, снимал бы только в нем. Пожалуй, свет — единственное, над чем он был невластен. Во всем остальном Антониони — абсолютный диктатор. Он никогда не считал нужным объяснять, что задумал. Считал, что никто из нас не способен понять его идеи, которые иногда казались сумасшедшими. С самого начала Антониони научил меня молчать, сказав: «Главный на съемках — я!» Снимая меня, Антониони не помогал мне — наоборот, создавал проблемы. Две минуты перед его камерой были такими трудными, что после этого я могла сыграть все, что угодно. Я сыграла у него всего несколько эпизодических ролей. В «Идентификации женщины», в «Эросе» — я там сижу за столом... Мой бог, не помню больше... Ах да! «За облаками»! Я там играла хозяйку бутика в Портофино...

Фильм «За облаками» делался десять лет. Антониони начал работу над ним незадолго до болезни. После того как в 1985 году после инсульта потерял речь, он заперся на своей вилле, куда не допускались даже близкие люди. Один из самых красивых людей в мире не хотел, чтобы его видели в инвалидном кресле.

Лора Гуэрра, жена сценариста Тонино Гуэрры, вспоминала, как с мужем приехала навестить Антониони, когда он, наконец, позволил это сделать: «Я увидела Микеланджело в саду в инвалидном кресле. Он сидел к нам спиной. Так что на самом деле я видела только свесившуюся руку, в которой был зажат носовой платок. Антониони всегда любил все самое лучшее и дорогое. Его носовые платки были настоящими произведениями искусства: из тончайшего шелка, с искусно вышитой монограммой. Я увидела, как к нему подошла горничная, вынула из висящей руки скомканный платок и вложила два новых. А потом вдруг зарыдала и сказала: «Синьор Микеланджело, я приношу вам уже одиннадцатый платок! Зачем, ну зачем вы все время плачете!»

Несмотря на медицинский приговор — частичный паралич и пребывание в клинике до конца жизни, — Антониони не только встал на ноги, но и вернулся к съемкам «За облаками».

— Мы начали с очень простой идеи. Я собрала записи Микеланджело. Хотела сделать фильм, состоящий из небольших хайку, которые вспоминает человек, летящий в самолете. Поэтому — «За облаками». По условиям контракта мы должны были взять режиссера для подстраховки, так как никто не знал, сможет ли Микеланджело сделать этот фильм. Мы пригласили Вима Вендерса.

Параллельно со съемками Вендерс снимал любительской камерой, как делался «За облаками». Сохранились кадры, где Антониони — почти потерявший речь, двигавшийся только с посторонней помощью, в своей обычной диктаторской манере выстраивает эротическую мизансцену, жестами показывая Фанни Ардан, как правильно лечь, подталкивая ее, приподнимая ей юбку.

— Микеланджело зафиксировал камеру под определенным углом — соответствующим точке зрения человека, у которого правая половина тела полностью неподвижна. «Эрос» был снят так же. «Эрос» сейчас никто не понял. Фильм был хорошо принят в Венеции, но он не продается. Может быть, потому, что слишком неприличный. Те, кто готов показывать тысячи трупов, детей в крови, не хотят видеть женщину, которая мастурбирует. Именно эта сцена вызывает у продюсеров беспокойство. Они смотрели фильм с открытыми ртами. Потребуется десяток лет, чтобы понять, — но так всегда было с фильмами Микеланджело... На съемках он все делал сам. Заранее выстраивал каждый кадр. Болезнь многое изменила — но не его характер. Он остается диктатором даже в мелочах. Вот, например, мы садимся обедать. Стол должен быть накрыт по всем правилам: чистая скатерть, хрустальные бокалы, двойные приборы. Он любит хорошо поесть. Из-за этого мне тяжело соблюдать фигуру. Хотя фигура — не самое главное, чем пришлось пожертвовать за 33 года с ним...

Я не успеваю узнать бытовые подробности жизни великого человека, ибо из глубины квартиры слышится звук очень четких и очень медленных шагов. Ведомый под руку тайской горничной, в комнату входит Микеланджело Антониони. Ровно за секунду до его появления в комнату входит что-то еще. От чего у меня слегка темнеет в глазах и начинают потеть ладони. И если бы тогда меня попросили описать, как выглядит Антониони, я бы затруднилась. Но сейчас я могу точно сказать, что маэстро был одет в простые рубашку и брюки — очень дорогие и безукоризненно отутюженные. На ногах его были туфли из тонкой кожи. Ремень и носки — идеально совпадали по оттенку. Антониони сел в кресло у окна и жестом попросил меня подойти. От осознания величия момента я чуть было не грохнулась в обморок, но оказалось, что великого человека просто заинтересовали мои часы. В следующее мгновение маэстро уже показывал итальянской переводчице-блондинке, на сколько сантиметров ей следует укоротить волосы. Затем потребовал карандаш и стал рисовать. Очень медленно. Левой рукой. Передавая рисунок, Антониони улыбнулся и взял меня за руку. И тут мне пришлось сделать над собой большое усилие — чтобы не опозориться и не разрыдаться к чертовой бабушке прямо там, потому что я увидела, как из глубин немощной, исковерканной болезнью телесной оболочки на меня смотрят веселые, молодые глаза. Это был невыносимо горестный симбиоз жизни и смерти, порождавший картины кислотных цветов и мастурбирующих женщин. Этого человека хватило бы еще на десять жизней, сотни фильмов, романов, яхт, путешествий, шикарных машин и шикарных капризов. Если бы не подвела плоть. Он не простил — ни плоть, ни того, кто ее придумал. Решил, что будет сопротивляться — до последнего кадра, книги, рисунка, до последней сексапильной ассистентки. В римской комнате сопротивление материала ощущалось почти физически — так, что, когда старик, наконец, отпустил мою руку, мне стало легче дышать.

Мы уже собрались уходить, когда Антониони жестами попросил Энрику принести две вышитые перуанские рубашки. Он хотел, чтобы мы отвезли эти рубашки на другой конец Италии сценаристу Тонино Гуэрре — лучшему другу маэстро. Мы отвезли.

УЧЕНИЦА АНГЕЛА.

ТОНИНО И ЛОРА ГУЭРРА

— Когда ты режешь феттучини ножом, ты режешь сердце итальянца! Положи нож!

Издеваться над пищей мне запрещает маэстро Тонино Гуэрра — национальное достояние Италии, величайший сценарист за всю историю кино, лучший друг и соавтор Феллини и Антониони, обладатель сотен наград и почетных титулов, любитель розовых рубашек и зеленых шестиклинных кепок, совершенно седой, очень сутулый и абсолютно молодой человек 83 лет. По левую руку от маэстро сидит синьора Гуэрра — рыжеволосая женщина с глазами цвета неба над ее головой. Свои обращения к синьоре Гуэрра маэстро непременно начинает со слова «Лоротчка». Вот как, например, сейчас.

Маэстро [слегка капризничая): Нет, Лоротчка, мы не пойдем есть арбуз в гостиную, мы будем есть его здесь. Хватит меня пересаживать с места на место, и так Феллини всю жизнь пересаживал, поесть спокойно не давал... Хватит!

Синьора Гуэрра [ласково): Конечно, Тониночка, если ты не хочешь, мы никуда не пойдем. Мы съедим этот дурацкий арбуз прямо здесь.

Великий человек удовлетворенно улыбается. Вообще-то в Европе считается, что у русских женщин чрезвычайно вздорный и отнюдь не покладистый характер. Однако сеньора Лора Гуэрра, она же Лоротчка, она же в девичестве гражданка Советского Союза Элеонора Яблочкина — явное исключение, практически миф. Она — alter ego, смысл жизни, любимая женщина и неотступная тень великого итальянского человека. Она сделала свой выбор почти тридцать лет назад, став героиней одной из самых нашумевших международных киношных любовных историй. Ради подробностей этой истории я и проделала долгий путь до крошечного итальянского городка Пеннабилли, что в провинции Эмилия-Романья.

Такое странное место

Мы сидим на веранде дома Тонино и Лоры. Дом Гуэрры — одно из самых симпатичных жилищ, где мне доводилось бывать. Стоящий на каменном склоне, выкрашенный охрой дом буквально набит затейливой мебелью, картинами, книгами, мозаиками, безделушками. Половина всей этой утвари — дело хозяйских рук. На веранде спят голден ретривер по имени Баба — подарок Антониони — и десяток разномастных котов местной тощей породы. Одиннадцатый кот утром куда-то смылся и не возвращается, и Лора грустит. Пропитанный солнцем воздух дрожит от жары, и мне, не спавшей почти сутки, кажется, будто мы все — маэстро, рыжая Лора, коты и Баба — словно застыли внутри сверкающего кокона в самом средоточии времени, по воле хозяев изменившего свой ход. Прикрыв глаза, я гляжу вниз, на развалины серой крепостной стены и пейзаж, напоминающий искусно расписанную внутренность чашки: уютные зеленые холмы и дымчатые горы на горизонте в оправе головокружительно-синего итальянского неба. И вспоминается из «Алисы в Стране чудес»: «Почему это такое странное место? Потому что все остальные места очень уж не странные...»

А ведь меня предупреждали! Не зря, не зря по дороге к Тонино Гуэрре, человеку, написавшему «Амаркорд» и «Забриски пойнт», глупейшим образом теряется по дороге чемодан и ломается фотоаппарат. И не зря за окошком тряского автобуса Римини — Пеннабилли как ни в чем не бывало проплывают остов античного моста без конца и начала, и тихая речка, которая, согласно местным поверьям, когда-то называлась Рубикон. А носатая крестьянка в автобусе, с жалостью глядя на меня, отчего-то все повторяет: «Деточка, как ты сюда попала?»

Первое правило в Стране чудес: ничему не удивляться.

Ангел с усами

Продолжая ничему не удивляться, я вслед за Лорой отправляюсь на прогулку по средневековому городку Пеннабилли. Мы проходим мимо притулившейся на серой скале обители монашек-отшельниц, мимо солнечных часов, каменных бабочек и площади с фонтаном. Все перечисленные объекты (за исключением разве что монастыря) — дело рук маэстро Тонино Гуэрры. Причем в самом прямом смысле слова. Маэстро Гуэрра не только сочиняет стихи и сценарии, он также придумывает сады, часы, рестораны и фонтаны, превращая мирный ландшафт итальянского захолустья в декорации к странному и великолепному кино.

— Я называю это «провокации поэта», — говорит Лора. — Это нужно, чтобы мир не перестал быть волшебным. Иди сюда!

Лора отпирает дверь нависшего над узкой улочкой средневекового дома, и я оказываюсь в единственном в мире «Музее Одной Картины Только». Картина являет собой не сильно уклюжее творение местного художника-самоучки. В основе сюжета — стихотворение Тонино Гуэрры «Ангел с усами».

Давным-давно жил да был среди небесных ангелов ангел с усами. Доподлинно неизвестно почему, но скорее всего из-за злосчастных усов с ангелом совершенно никто не дружил — ни другие ангелы, ни люди, ни Бог, вообще никто. Однажды усатый ангел, как обычно, в совершенном одиночестве облетая землю, наткнулся на дворик, где стояли чучела птиц. И тогда ангел с усами стал прилетать в этот двор каждый день, чтобы кормить птичьи чучела, допустим, манкой или чем там их кормят. Все долго смеялись над ангелом. Но однажды птицы взлетели.

История Лоры

— Ты хочешь узнать, как выходят замуж за Тонино Гуэрру?

Мы с Лорой сидим на каменной скамеечке в Саду Забытых Фруктов. Забытые фрукты — это не метафора, а около сорока видов редких, почти исчезнувших в лица земли плодовых деревьев, которые здесь собрал сами догадайтесь кто.

Наши голоса — единственное, что нарушает здешнюю почти нереальную тишину. И я почти физически ощущаю, как золотой кокон времени вновь смыкается вокруг нас, как пульсируют сверкающие нити в такт тихому голосу Лоры:

— Я никогда не думала, что выйду замуж за итальянца. Я была обыкновенной московской девочкой: родилась и выросла возле Красных Ворот. Мы жили в квартире Литвинова — расстрелянного наркома иностранных дел. Для тех времен жилье было шикарным: огромные комнаты, обставленные мебелью в стиле ампир, которая тогда стояла в хороших семьях, а теперь стоит в плохих. Москву я видела из трофейной машины Геббельса, которую моей маме подарил поклонник, кажется, маршал. Всего этого благополучия я немного стеснялась, поскольку была пионеркой, потом и комсомолкой — как полагается в советском детстве. А еще я была задирой, сумасшедшей, обожала литературу, театр.

Я любила мечтать — могла часами сидеть за огромным письменным столом и смотреть, как падает снег. Потом поступила в университет. Хорошо помню, как мы, студенты, бегали обедать в «Националы». За рубль десять нам подавали «судака орли» и чашечку кофе. Тогда же у меня появились поклонники. Одним из первых был Эдик Радзинский — тогда очаровательный рыжий мальчик, мечтавший стать футболистом. А вскоре я вышла замуж за Сашу Яблочкина — директора картин на «Мосфильме». Вскоре я также пришла на «Мосфильм» редактором в экспериментальное отделение Григория Чухрая. Тогда у нас снимали лучшие режиссеры: Данелия, Хуциев, Тарковский, Параджанов. Все они стали моими друзьями. А в 34 года я осталась вдовой, спустя два года после смерти отца. Я тогда была настолько уничтожена потерей двух самых близких людей, что в течение полугода почти не выходила из дома. Я еще не знала, что совсем скоро произойдут события, которые полностью изменят всю мою жизнь.

Шел 1975 год. Именно тогда произошел знаменитый Московский кинофестиваль, на который приехали Микеланджело Антониони со своей девятнадцатилетней подругой Энрикой и его сценарист Тонино Гуэрра. Между прочим, с невестой. Переводчиком у всей этой компании работал мой друг. Как-то он позвонил и пожаловался, что итальянцы всем недовольны, живут в гостинице «Россия», где их кормят какой-то мерзостью, и что их надо срочно и немедленно пригласить в какой-нибудь нормальный дом, накормить и все такое. Прием решено было организовать в красивом и богемном доме нашего друга нейрохирурга Саши Коновалова. Меня тоже пригласили, можно даже сказать, вытащили, потому что после смерти мужа я особенно никуда не ходила. Но тут решила, что пойти надо: когда я еще увижу живого Антониони?

Мы, конечно, тогда были очень смешные. Помню, наготовили кучу еды, сделали замечательный стол, разбросали какие-то цветы, листья, а-ля Параджанов и долго спорили, аплодировать или нет, когда войдут итальянцы. Наконец знаменитости появились. Антониони был зол, раздражен, простужен, вообще ни на кого не смотрел. Энрика очень стеснялась. А мы смотрели на недовольных небожителей во все глаза. Антониони с Энрикой были невероятно красивой парой: Микеланджело — высокий, тонкий, спортивный, поджарый, элегантнейший, с серыми глазами и чуть седоватыми волосами, и рядом — очень красивая, тонкая, как струна, молчаливая, сильная, достойная девочка, моложе мэтра на сорок с лишним лет. Спустя несколько лет Энрика станет женой Антониони. Именно она выходит его после тяжелейшего инсульта, когда все врачи поставят однозначный диагноз: инвалидность и пребывание в клинике до конца жизни. А тогда — боже, какие красивые они оба были! Но боги молчали — и развлекал всех Тонино, который по натуре был настоящим массовиком-затейником. Тонино не был красив, но был очарователен: очень худой, с оливковой кожей и черными глазами. Он очаровывал движениями, голосом, рассказом, обаянием, присущим только ему.

Я была единственной барышней без кавалера, и Тонино решил немедленно меня развлечь. Он спросил, бывала ли я в Италии. Я сказала — нет. Тогда он спросил, хочу ли я там побывать. Я ответила: конечно! И вежливо добавила, что сейчас не могу, так как много работы. Однако Тонино не успокоился и стал выяснять у переводчика, как пригласить меня в Италию. Ему ответили, что единственный способ сделать так, чтобы меня выпустили в капстрану, это пригласить меня как невесту. На этом наше общение в тот вечер закончилось. Тонино уехал. А спустя шесть месяцев в Италию отправился мой приятель Дима Полонский. Я передала с ним письмо и какие-то сувениры для Тонино и Энрики. Дима навестил Тонино в Италии. Когда заговорили обо мне, Тонино сказал: «Я не помню эту женщину. Я забыл, какая она. Осталось только ощущение какой-то невероятной нежности...» А затем поэт и романтик Тонино Гуэрра вдруг очень серьезно спросил: «Послушай, а у нее жопа есть?» Полонский был настоящим другом, поэтому немедленно ответил в том смысле, что уж чего-чего, а это точно есть. Спустя месяц я получила от Тонино «невестинское» приглашение.

Разумеется, я его никому даже не показала, а сеньору Гуэрре ответила, что благодарю, однако приехать не могу: как обычно, занята на работе. И вообще, мол, приезжайте к нам сами, зимой, когда будет снег, — это очень красиво.

И Тонино действительно вскоре приехал — по приглашению Сергея Бондарчука. Я встречала его в аэропорту. Страшно боялась не узнать. Как выяснилось потом, он меня тоже узнал не сразу, так как вообще не помнил, как я выгляжу. Тонино дико боялся мороза (когда-то он на всю жизнь промерз в немецком концлагере), поэтому вышел из самолета, закутанный буквально до бровей: в нескольких шарфах, огромных перчатках и даже наколенниках. Он нервно оглядывался, пытаясь понять, какая из барышень в зале его встречает. Но моя улыбка была, видимо, шире всех — и человек-капуста энергично направился ко мне.

Так началась наша история в Москве. Мы встречались каждый день. Общались через переводчика: я ни слова не говорила по-итальянски. Мы с друзьями показывали Тонино Москву — ту, которую мы любили. А он нам показывал Москву, которую мы не замечали. Мы покупали мебель в комиссионке на Преображенке и перекрашивали ее, мы все время ходили к кому-то в гости — особенно часто бывали у Беллы Ахмадулиной и Бориса Мессерера, встречались там с Высоцким, Любимовым. Тонино очаровывал сразу — его все любили. А я — страшно боялась. Он был очень быстрый: я только подносила ложку ко рту, а он уже поел. Постоянно что-нибудь изобретал, делал, придумывал. Начал учить меня итальянскому языку. Купил на Птичьем рынке клетку. И стал писать на кусочках бумаги разные итальянские фразочки, складывая эти бумажки в клетку. Когда он уезжал, то велел мне каждый день доставать по бумажке и выучивать наизусть. Кстати, клетка сохранилась до сих пор.

Конечно, я хотела понравиться Тонино. Но еще больше этого хотели мои друзья — Андрей Тарковский, Данелия, Рустам Хамдамов, Марлен Хуциев, Володя Наумов. И я считаю, что эти люди помогли мне завоевать любовь Тонино. Хотя, разумеется, наш роман вызывал определенное недоумение — особенно у людей респектабельных. Иностранцев в Москве тогда вообще было немного, тем более таких. Поэтому Тонино был нарасхват. И было действительно непонятно, почему он всем московским красавицам предпочел тридцатичетырехлетнюю вдову. Доходило до смешного. Помню, как-то Никита Михалков пригласил нас к себе на дачу на Николиной Горе. Были бокалы баккара, карельская береза и весь прочий антураж. Угощала нас Наталья Петровна Кончаловская. Никита наговорил Тонино кучу комплиментов: какой Тонино гений, как они все по нему учились и так далее. Я вышла покурить. И вдруг почтенный отец семейства, автор «Дяди Степы» буквально полез мне под юбку. Чтобы как-то от него избавиться, я ляпнула первое, что пришло в голову: «Сергей Владимирович, что вы, я же некрасивая». Он вдруг отпустил меня, мгновение озадаченно разглядывал. Потом сказал: «Да нет, ты ничего». И попытался продолжить. А когда я вернулась в комнату, мстительно посмотрел и сказал, заикаясь: «Т-тонино, будь осторожнее. У нас такие барышни, что женят». А Тонино, он же другой, он же вообще из другого мира.

Он ответил: «Сергей, это Лора должна быть осторожнее со мной. Я ее старше на 20 лет». И всем стало неловко.

А вскоре у меня начались более серьезные проблемы. Как только я стала открыто появляться вместе с Тонино, на «Мосфильме» меня немедленно понизили в должности, убрали из редакторов и урезали зарплату наполовину. Для русского начальства я была уже путаной. За нами все время кто-то следил, пока мы не поженились. Надо признаться, в глазах Тонино это только добавляло нашим отношениям романтики. Ребята из КГБ постоянно торчали у нашего подъезда. Иногда Тонино спускался и предлагал им водки, чтобы не дали дуба на морозе. Тонино был влюблен в зиму, снег, Россию и даже этих вертухаев. А я была влюблена в Тонино — в его сказки, в мелки, которыми он рисовал картины и сразу раздаривал их. Тонино каким-то непостижимым образом умел превращать в драгоценности какие-то совершенно обыденные, привычные глазу вещи. И, конечно, он любил придумывать, как придумал и наш роман.

Следующим после заснеженной Москвы этапом сценария было мое посещение Италии. Но меня очень долго не выпускали. И не выпустили бы, если бы заслуженный деятель искусств Микеланджело Антониони не написал заявление в ЦК, где клятвенно заверял, что я вернусь на родину ровно через 30 дней. И случилось невероятное — неблагонадежную гражданку Яблочкину выпустили в капстрану. Почти что в космос. Меня провожали 40 человек.

Была зима, и в Рим я, как положено настоящей советской женщине, прибыла в дубленке и меховой шапке-ушанке. В Риме была жара. В своей нелепой амуниции я буквально обливалась потом и чувствовала себя просто ужасно. Я была абсолютно подавлена: Италия показалась мне другой планетой. Другие запахи, другие ощущения, по-другому пахнут сигареты и бензин. От непонятных итальянских слов кружилась голова. Меня одолели жуткие советские комплексы: казалось, все видят, как нелепо я выгляжу, как некрасиво хожу и не понимаю ни слова из того, что мне говорят. Тонино постоянно водил меня к кому-то в гости. Помню, как мы пришли к Антониони в его роскошную квартиру прямо над Тибром. Я запомнила сумасшедший вид на ночной Рим, флорентийскую мебель XV века, бешено дорогую, невероятно красивую и столь же не соответствующую моим тогдашним унылым представлениям о красоте и богатстве. А спустя несколько дней Тонино повел меня в знаменитый римский ресторан «У Чезарины» знакомиться с Федерико Феллини и Джульеттой Мазиной. Чезарина — это бывшая крестьянка из Римини, которую Феллини выписал в столицу и помог ей открыть ресторан, ставший одним из самых модных в Риме. Я дико боялась идти на эту встречу. Тонино, по-моему, тоже нервничал. Во всяком случае, он попросил меня: «Ты, пожалуйста, не скрывай, что я тебе нравлюсь». Когда я на трясущихся ногах вошла в ресторан, то увидела очень высокого красивого человека, который, едва завидев нас, широко улыбнулся, раскрыл объятия и громко, на весь ресторан, произнес: «Мой маленький Тонино, где ты нашел этого сибирского котищу?» И сразу стало легче. Тем не менее, в течение всего обеда я не могла проглотить ни куска. Мазина почему-то тоже нервничала, все время подкрашивала глаза. А в конце обеда вдруг собрала в узелок из салфетки какие-то сладости и пихнула мне: «Возьми, ты совсем ничего не ела». А потом мы поехали в цирк «Орфей» — любимый цирк Феллини, где Федерико по-хозяйски всем распоряжался, переставлял слонов и т.д. Быть в роли циркового бога ему явно безумно нравилось. А мне нравилось смотреть на него. А потом Тонино, Антониони и Энрика повезли меня в путешествие по Италии. Антониони был за рулем своей роскошной машины — они все время громко ругались и спорили с Тонино из-за дороги и скорости: Микеланджело физически не мог ездить медленнее 170. А я сидела на заднем сиденье, закрыв глаза от страха. Мы объездили всю Италию. Я впервые увидела Флоренцию, Венецию, Геную. Эта страна тогда ослепила меня, показалась слишком красивой, чтобы быть настоящей. Я смотрела по сторонам во все глаза, потому что была уверена, что вижу все это в первый и последний раз.

Между тем мои комплексы расцветали пышным цветом. Я знакомилась с самыми богатыми, красивыми и знаменитыми людьми мира, а сама думала только о том, что левой ладонью необходимо прикрывать дырку от сигареты, которую кто-то прожег на пальто, подаренном подругой Тонино Крицией. Его раздражало, что я пялюсь на витрины, а как, интересно, я могла не пялиться после 36 лет жизни в Советском Союзе?! Нет, Тонино не был жадным. Он дарил мне подарки — этрусские бусы и свитера от Феруччи. Дарили и его именитые друзья: Мазина и Мастроянни подарили по шубе, Криция — то злосчастное пальто, Соня Рикель — платье. Но все эти вещи, как бы это сказать... были выше моего понимания. Это было не то, к чему мы привыкли в Москве. И, получая эти бешено дорогие шубы и кофточки, я думала только об одном: как бы на свою жалкую валюту купить подарки маме и подругам. Как бы никого не забыть! Эти мысли буквально не давали мне покоя. Но главное, от чего мне становилось совсем плохо: я видела разочарование в глазах Тонино. Ведь я была теперь без России, без романтического снежного ореола и богемного московского окружения. Я просто была слишком простой, не очень молодой и не очень красивой барышней из Москвы. Во всяком случае, именно так мне казалось. Я буквально кожей ощущала, как с каждым часом любовь Тонино ослабевает. Кроме всего прочего, он не был разведен. В последние дни он стал совершенно холоден со мной, хотя до этого считал своим долгом подтверждать репутацию пылкого латинского любовника. Провожая меня, он сказал, что когда-нибудь позвонит. И все. Но я все равно была счастлива: я побывала в сказке, и сказка кончилась. В качестве доказательства реальности всего, что со мной произошло, я имела две шубы и огромные баулы с подарками. Но главное — я везла домой сказку, которую могла рассказать своим.

Я была абсолютно уверена, что Тонино никогда больше не позвонит. Он позвонил на следующий день. А спустя полгода вдруг спросил меня по телефону: «Лора, ты приготовила документы?» — «Какие документы? — опешила я. — Тониночка, ты забыл, что нам можно в капстрану только раз в два года». Тонино буквально взорвался. Он кричал, что я «ступидо стронцо», что я полная дура, потому что лично он за это время развелся, отдал бывшей жене 75 процентов своего имущества, что он перевел все документы на русский язык, а я не удосужилась даже сходить за справкой. В паузе между истерическими итальянскими воплями я вдруг осознала, что мне сделали предложение. Мы поженились в Москве, в Грибоедовском ЗАГСе. Свидетелями со стороны жениха были Микеланджело Антониони с Энрикой, а с моей стороны — Андрей Тарковский. После свадьбы Тонино увез меня в Италию. Для меня это было вторым рождением. В Италии я обрела новую родину и прожила свою вторую жизнь так, как, может быть, не многим доводится прожить. И если здесь были трудности, то они были человеческие, а у нас, в той России, они были бесчеловечны. И еще я поняла одну удивительную вещь. Это касается здешнего климата. Я поняла, что можно жить так, чтобы твое тело никогда не страдало — от холода, мороза и сырости, как оно всегда страдает в России. В Италии тело не страдает. И меньше страдает душа.

Лора заканчивает свою историю. Кокон времени вновь размыкается, бережно выпуская нас в синие сумерки. Тихо скрипнув, закрывается за нашими спинами дверца Сада Забытых Фруктов. И Лора вновь ведет меня вверх по узким улочкам Пеннабилли.

— Ты будешь спать в гостевом доме. Там удобная кровать, на ней спали Мастроянни и Ангелопулос. Тебе понравится. В ванной есть чистые полотенца.

Отрывки из ненаписанной книжки

Но мне не идется, не молчится и не терпится. Мне очень хочется задать Лоре один бестактный вопрос: каково это, вот так, на всю жизнь добровольно стать тенью другого человека, прожить всю жизнь в волшебном, но чужом мире, в странном городке Пеннабилли — Стране чудес, придуманной мастером? Каково это — тридцать лет любить кого-то больше, чем самого себя? Я знаю, что такие вещи нельзя спрашивать. Но у Лоры можно. И она отвечает:

— Знаешь, я ни о чем не жалею. Я не была тенью мастера, я даже не была женщиной мастера. Вернее, не только ею. Я считаю себя учеником Тонино. Я учусь у него всю жизнь. И ты даже не представляешь, как мне повезло в жизни! Единственно, что я хотела бы сделать сама по себе, — это написать книгу. Потому что мы прожили с Тонино почти тридцать лет, и каждый день этой жизни заслуживает отдельного рассказа. Я хочу написать не про классиков, а про живых, взбалмошных, красивых, раздражительных, невероятно талантливых людей, с которыми мне посчастливилось быть рядом. Я напишу, что Федерико Феллини был очень худ, и поэтому его дразнили «Ганди», что он обожал гонять на зеленой машине, а Мастроянни сидел рядом с ним и смеялся, прикрыв лицо носовым платком, чтобы не усекли папарацци. Феллини всю жизнь оставался ребенком: переставлял слонов в цирке, боялся моря и любил огромных женщин с формами, похожих на его кормилицу Джельсомину из Римини — даму незабываемых статей. А каким ребенком был Андрей Тарковский! Однажды мы с ним гостили на вилле Антониони на Сардинии. Микеланджело был не только великим режиссером и красавцем, он был еще и чрезвычайно богат. Настолько, что в бухте его роскошной виллы имелся даже искусственный радиоуправляемый мини-флот. Глядя на это великолепие, Андрей ходил мрачный и очень комплексовал. Он тогда еще был просто «подающим надежды». Наконец Андрей придумал, чем «уесть» богатого итальянского друга. Каждое утро он, худой, стройный и загорелый, поднимался на самую жуткую в округе скалу, к которой местные не решались даже подойти. И прыгал оттуда в море. Антониони каждый раз бледнел. И, конечно, я расскажу в своей книге главную историю — историю Антониони и Энрики. Историю о настоящей любви между мужчиной и женщиной с разницей в возрасте в 46 лет. Антониони всегда был хозяином жизни — в лучшем смысле этого слова. Поэтому, когда его парализовало, он был сломлен не только физически, но и душевно. Когда мы узнали о том, что произошло, Тонино собрался к Микеланджело в ту же секунду. Но Антониони передал через Энрику, что не хочет, чтобы Тонино приезжал. Он не хотел, чтобы лучший друг видел его таким. Микеланджело отказывал нам несколько месяцев. Наконец Энрика позвонила и передала, что он нас ждет. Когда мы приехали, я увидела Антониони в саду в инвалидном кресле. Микеланджело сидел к нам спиной. Так что на самом деле я увидела только свесившуюся руку, в которой был зажат скомканный носовой платок.

Приговор врачей был жестоким: частичный паралич и пребывание в клинике до конца жизни. Но Энрика не поверила медицине. Она забрала мужа домой и каждый день, час за часом, заново учила его ходить, двигая перед собой, как манекен. И победила. Сейчас Антониони 90 лет, и они с Тонино снимают фильм. Вот такие это люди. А ты спрашиваешь, не скучно ли мне с ними.

Два вопроса в одном

На этом историю про Тонино и Лору можно и закончить. Но мне кажется, было бы неправильно не познакомить вас лично с маэстро Тонино Гуэррой. Вот он в оранжевой рубашке и зеленой кепке сидит себе на залитой утренним солнцем террасе. Маэстро готов ответить на любые мои вопросы. Маэстро привык, что его все время о чем-то спрашивают, фотографируют и вручают почетные награды. Мой диктофон наготове. Но тут звонит телефон. Тонино снимает трубку. Звонит Энрика. Речь как раз идет о том самом фильме. Обсуждаются моменты монтажа: Антониони предлагает убрать музыку в последней сцене, чтобы «танец стал мыслью». Потрясенная важностью момента, я вежливо интересуюсь, как называется фильм.

— Он называется «Эрос», — отвечает маэстро.

— Почему? — спрашиваю я, не подумав. Но ведь правда интересно — особенно если знаешь, что режиссеру фильма с красноречивым названием — 90, а автору сценария — 83.

Маэстро Тонино Гуэрра наклоняется ко мне, улыбается и заговощицки произносит:

— Деточка, у нас хорошая память!

Когда собираешься брать интервью у великого человека, то, как ни готовься заранее, все равно волнуешься и задаешь какие-то неконкретные вопросы. Например, спрашиваешь Тонино Гуэрру, как он стал писателем. И тебе отвечают.

— Во время Второй мировой войны я попал в плен и провел в немецком лагере целый год. Многие мои солагерники были из провинции Эмилия-Романья. Чтобы окончательно не свихнуться в этом кошмаре, они просили меня рассказывать им истории на нашем родном диалекте, лучше в стихах — наверное, ритм их как-то успокаивал. Однажды, когда на Рождество перевернулся грузовик с едой и весь лагерь остался на несколько дней даже без капустной похлебки, мои товарищи попросили, чтобы я как можно подробнее описал им процесс приготовления пасты. Они так и сказали: «Приготовь нам ее на словах». И я стал варить макароны, тереть сыр и готовить соус из слов — а что было делать, они же остались на Рождество совершенно голодные. Я разложил пасту по тарелкам и стал раздавать товарищам. Не сомневайся, все было очень серьезно! Я накладывал соус, спрашивал, посыпать ли пармезаном. Они отвечали мне — «да» или «нет». Помню, один попросил добавки. Я сказал: «Что за вопрос, давай тарелку». Я думаю, тогда впервые в жизни мне удалось насытить словами голодные рты и глаза людей, которые на меня смотрели. Я потом написал в одном стихотворении: «Мое самое яркое впечатление от лагеря: удивительно, что я могу смотреть на бабочку, не испытывая желания ее съесть».

И тогда я задаю последний вопрос:

— Тонино, вы счастливы?

— Все время счастлив может быть только идиот. Человек не может быть счастлив постоянно. Есть моменты счастья и есть моменты, когда к тебе приходит равнодушие. К жизни нужно относиться как к запаху цветка: успевать вдыхать его и наслаждаться им, потому что он увядает. Я бывал счастлив в Москве, где ко мне вернулся снег моего детства. Но был в моей жизни момент, когда я очень остро почувствовал счастье, вдохнул его. Это было в Греции, в Олимпии. Я нашел там черту, линию старта, которая осталась еще со времен античных олимпиад. И я встал на эту линию и попытался почувствовать то, что чувствовал тот бегун за две с половиной тысячи лет до меня. Напряжение перед забегом, энергию, неукротимое желание победить. И я вдруг понял, что счастлив. Счастлив, потому что мой забег опять начинается. И будет начинаться всегда.

(Ст. «Ученица ангела. Тонино и Лора Гуэрра» впервые опубликована в журнале «Elle» №80, 2003 г.)

ОТЕЦ СЕРГИЙ

25 марта сорокадевятилетний бывший настоятель Спасского храма города Краснокаменска, бывший водитель троллейбуса и простой советский заключенный Сергей Таратухин вместе с супругой и маленькой внучкой на попутном транспорте приехал из таежного поселка Красный Чикой в город Читу. В этот же день его мобильный телефон сети «МТС-Сибирь» перешел в режим «абонент недоступен».

Примерно за месяц до описываемых событий отец Сергий, настоятель Спасского храма города Краснокаменска, был вызван в учреждение — колонию общего режима ЯГ 14/10 для беседы с осужденным Михаилом Ходорковским. Прежде чем проводить батюшку к заключенному, сотрудники колонии обратились к нему с просьбой освятить здание администрации. В этой просьбе отец Сергий им отказал. В интервью СМИ он заявил, что в колонии находится политический заключенный, терпящий муки, и такое место святить нельзя. Отец Сергий отметил, что это его личная точка зрения, которая может не совпадать с мнением РПЦ.

7 февраля 2006 года распоряжением епископа Читинского и Забайкальского отец Сергий (Таратухин) был переведен в поселок Красный Чикой в 10ОО км от Краснокаменска с формулировкой «ради церковной пользы». Священник заявил журналистам, что считает свой перевод политической ссылкой. 21 марта отцу Сергию был вручен указ о запрете его в служении, выведении за штат и лишении права носить священническое облачение и крест. В качестве причин запрета, в частности, указывались: нарушение священнической присяги; вмешательство в политическую деятельность и попытки вовлечения в нее прихожан; нарушение договора между Читинско-Забайкальской епархией и УИН Читинской области; заявления и интервью без благословения различным СМИ о несогласии с законными решениями органов государственной власти; самовольное оставление прихода.

Самолет Москва — Чита

В последний раз я набрала эмтээсовский номер отца Сергия Таратухина в самолете Москва — Чита. Как и предыдущие триста раз за утро, телефон не ответил. По-хорошему, командировку следовало бы отменить в связи с неожиданным исчезновением героя, но я уже пристегивала ремни. В конце концов, Восточная Сибирь не такая уж и огромная — всего тысяча километров из конца в конец, от китайской границы, на которой стоит урановый Краснокаменск, до почти крайней западной точки — старинного таежного селения Красный Чикой, описанного декабристом бароном Розеном как красивейшее на земле место. С помощью карандаша я соединила три точки на карте Сибири в треугольник. Внутри получившейся фигуры находится человек, которому я должна задать несколько вопросов. Цена вопросов — 3 дня и 6 тысяч километров. В масштабах вечности и атласа Times — всего ничего.

Чита. Аэропорт — улица Широкая

Серые сумерки, щербатая чашка гор на горизонте и поднимающийся к небу медленный белый дым — так выглядит город Чита в семь утра в начале апреля. Температура минус 15, но это ненадолго. Климат резко континентальный, поэтому спустя несколько часов теплеет до нуля и улицы заливает почти нестерпимой яркости солнце. По количеству солнечных дней в году Чита почти равна Тоскане — ехидная усмешка климатической судьбы.

«Праворукий» таксомотор — машин с левым рулем в Восточной Сибири почти не увидишь — петляет по утренним улицам, мимо деревянных особнячков — единственной изящной старины, оставшейся в городе, когда-то полностью разрушенном большевиками, мимо гигантского — в пол-ХХСа — недавно отстроенного собора, мимо китайских ресторанов и бурятских «позных» — читай, пельменных, мимо вывесок «Яйца в розницу» и графитти «Долой власть капитала», мимо Ленина из гранита, свежеотреставрированного китайцами, и собственно китайцев, которых среди прохожих, кажется, большинство. Миновав ледяную полосу реки, мы въезжаем в совсем бедный деревянный район, чьи строения своей феерической утлостью напоминают домик Чарли из кино про шоколадную фабрику. Из труб в небо поднимается черный дым — топят углем, который в Читинской области залегает практически под ногами и добывается открытым способом. Очень медленно, боясь повредить подвеску, таксист маневрирует среди колдобин, гигантских луж и заходящихся от лая собак. Подвеске уже почти каюк, когда перед нами оказывается забор с табличкой «Улица Широкая, дом такой-то». Именно этот адрес продиктовал мне отец Сергий Таратухин, прежде чем перестал отвечать на звонки.

Домик священника выкрашен в синий цвет и наполовину похоронен в земле — так, словно его вдавили прессом по самые окна. Во дворе — ящики, тюки и детская кроватка, прикрытые ветошью. Маленькая девочка играет с щенком. Возле девочки стоит человек в черной кепке. Когда калитка скрипит, человек оборачивается, и хотя вместо рясы на нем кожаная куртка, очки и черная с проседью борода те же, что на фотографии в «Коммерсанте».

Отец Сергий чуть удивлен раннему визиту, он проводит меня в дом и предлагает чай. Пока он возится с заваркой, я выкладываю на стол два диктофона — один дублирующий, на всякий случай — и палм, где записаны примерно полсотни вопросов — результат консультаций со специалистами по церковному праву.

Я прошу отца Сергия простить меня, так как собираюсь занять несколько часов его времени — мне необходимо записать подробное интервью, чтобы объективно оценить его действия с точки зрения светской морали и церковной догмы. К сожалению, невозможно было передать заранее список вопросов, так как последние три дня не работала связь.

— Связь работала, — Отец Сергий ставит передо мной вазочку с домашним вареньем, садится напротив и снимает очки. — Я отключил телефон. Мне нужно было подумать. Я решил больше не давать интервью. Благодаря журналистам вокруг этой истории слишком много вранья. А я не хочу навредить церкви. Церковь — единственное, что имеет значение в моей жизни. Теперь мне запрещено служить.

— Вы не лишены сана и можете покаяться.

— Мне не в чем каяться.

— Но вы нарушили присягу и отказали в помощи сотрудникам колонии. Будучи священнослужителем, вы нарушили правила и стали заниматься политикой...

— Я не занимался политикой. Я был приходским священником. Но в моей семье есть ссыльные, и я сам был политическим заключенным. В 1974 году меня отправили на Пермскую политзону.

— За что?

— За антисоветскую деятельность.

— В 1974 вам было 18 лет. Что антисоветского можно делать в 18 лет?

— Это уже интервью.

— Отец Сергий, перелет Чита — Краснокаменск занимает почти 7 часов. Это почти 6 тысяч километров...

— Мне очень жаль. Простите.

Чита. Отель «Панама-Сити» — улица 9 января

Найти водителя, готового везти вас за 500 км в Краснокаменск, в Чите легко, хотя и недешево — в последние полгода забытый Богом город-рудник стал популярным направлением. Один звонок — и зеленый «Ниссан» с человеком в непомерно большой ушанке (величина шапки — местный показатель благосостояния) стоит у ворот гостиницы.

После сокрушительного фиаско в доме отца Сергия у меня оставалась лишь призрачная надежда, что верующие города Краснокаменска окажутся более разговорчивыми, чем их бывший священник. Но прежде, чем двинуться в направлении китайской границы, следовало нанести визит туда, где меня никто особенно не ждал.

— Улица 9 января, 50, — назвала я водителю адрес, выписанный из интернета.

Резиденция епископа Читинского и Забайкальского Евстафия представляет собой серое здание, отягощенное архитектурным излишеством в виде башенки-прилипалы. При входе парадный портрет патриарха Алексия на фоне ХХСа, стол с табличкой «Охрана» и собственно охрана — вежливый молодой человек духовного звания.

— Можно мне видеть владыку?

— Владыка Евстафий в пост принимает только по очень серьезным вопросам.

Пост — не время печься о суетном. Поэтому нет ничего удивительного в том, что епископ Читинский и Забайкальский категорически отказался беседовать со мной о пустяках. К счастью, в моем распоряжении оказалось две минуты, пока владыка быстрым шагом переходил дорогу от епархии к храму.

— За что вы запретили в служении отца Сергия?

— Он не выполнял своих обязанностей.

— Разве священник Таратухин получил запрет не за высказывания о Ходорковском?

— Категорически нет. Священник Таратухин халатно относился к приходу.

— Что вы имеете в виду?

— Паству не окормлял, разгильдяйничал. В Краснокаменске находился всего два дня, остальные пять в Чите. Приход оставлял без спросу.

— Но совсем недавно он получил от вас похвальную грамоту...

— Это не он получил. Получили строители, которые храм возводили. Его просто вместе со всеми отметили.

— Если он настолько плох как священник, почему вы не лишили его сана?

— Мы проявили милосердие. Он может покаяться. Мы ждем.

— Как он должен каяться?

— Есть специальная процедура. Кроме того, он должен отречься от своих антиправительственных слов.

Владыка Евстафий захлопнул перед моим любопытным носом церковную калитку. И хотя подобная манера завершать беседу не является вполне джентльменской, я не обиделась. Путешествие в Краснокаменск обретало смысл — следовало спросить прихожан, как они столько лет терпели худого пастыря.

Шоссе Чита — Маньчжоу

«Первый шаг начинает дорогу в тысячу ли». И если вы думаете, что китайская мудрость написана здесь для красного, а в наших обстоятельствах так и желтого словца, то напрасно подозреваете меня в склонности злоупотреблять цитированием. Поездка по трассе Чита — Маньчжоу, на которой город Краснокаменск является последним русским населенным пунктом, приводит к важному геополитическому открытию. Пролетающие мимо лунные пейзажи, плавные линии коричневых холмов под ярким небом, сопки и редкие облачка на их вершинах, фарфоровые рощицы — все это на самом деле никакая не Читинская область, а самая настоящая местность Внешний Дунбэй, как упорно именуют эти края китайские картографы-националисты.

Экономически Читинская область — не то чтобы невероятно процветающий, но довольно благополучный регион. Своим благополучием регион обязан сопредельному государству Китай даже больше, чем углю и Транссибу. С точки зрения экономической науки в этом нет ничего удивительного: приграничные территории — это всегда особая зона, население которой пользуется преимуществами географического положения. Китайская экспансия, пугающая социологов и демографов, несомненно улучшает местным людям жизнь — «подданные желтого императора», как именуют себя рассеянные по миру китайские экспаты, не только полностью обеспечивают жителей Читинской области всем необходимым, но обслуживают и кормят их. Русским даже не надо самим выращивать овощи — у китайцев все равно вкусней и дешевле. Плата за пользование этнической прислугой — масштабный вывоз капитала и остановка за ненадобностью малых, средних и даже крупных производств. Недавно, например, умерли местные цементные заводы — китайцы привезли цемент почти в два раза дешевле того, что производится в России. На желтом пути взяты последние бастионы — русские женщины стали выходить замуж за китайцев. Специалисты утверждают, что такого не было никогда — в сексуальном смысле китайцами брезговали. Богатые китайские женихи проявили вполне арабский вкус: популярностью пользуются дамы внушительных размеров. Вместе с женихами появилась и китайская братва. На фоне местных бандитов члены триад считаются справедливыми, но от них стараются держаться подальше, шепотом передавая друг другу байки про копченые уши. Еще больше боятся русские китайской тюрьмы — говорят, там надо испражняться в миску, из которой поел.

Как положено просвещенным белым людям, русские китайцев презирают. Считают грязными. Морщатся на их манеру постоянно сплевывать. Мой водитель, например, объяснил «плевки» с точки зрения антропологии:

— У китайцев строение нёба не такое, как у белых людей. Нёбо китайца сильно поднято к носу. Поэтому во рту постоянно много слюны, которую нужно сплевывать.

Ученая беседа происходила в «позной» — набитой китайцами придорожной закусочной. Все закусочные на трассе Чита — Маньчжоу принадлежат бурятам. Если и есть кто-нибудь, вызывающий у представителя титульной нации недоверие большее, чем китаец, то это лицо бурятской национальности. Причины непримиримой розни — экономико-мистические.

На территории Читинской области находится интереснейший анклав под названием Агино-Бурятский автономный округ. Округ представляет собой село без канализации, наделенное статусом зоны экономического благоприятствования, а на самом деле, внутренний офшор. Депутата от округа зовут Иосиф Кобзон. Депутат много сделал для избирателей — благодарные буряты даже выстроили певцу мотель — безумный зеленый теремок с башенками, как московские ребята любят. Кроме теремка на территории округа имеются несколько сотен бревенчатых домиков и молл «Эльдорадо». Буряты не любят афишировать свое благосостояние. А между тем гордиться есть чем. Например, два стандартных бревенчатых домика — номер 84 и 105 — на улице Базара Ринчино являются юридическими адресами примерно сотни крупных московских и питерских компаний и банков, среди которых «Уз-дэу Сервис», «Стальинвест», «Лукойл-Маркет-Сахар» и т.д. С другими домиками дело обстоит не менее интригующе. Глядя из окна придорожной пельменной на пегие холмы, серые избы и лохматых рыжих коровок, невозможно даже представить, что это и есть секретное место проведения величайших экономических афер с участием транснациональных компаний и первых лиц государства.

Русские всерьез полагают, что необъяснимое благосостояние агинских бурятов — дело рук шаманов. Бурятских шаманов уважают и боятся больше всякой китайской мафии. Аборигены, например, твердо убеждены, что последние неприятности вице-премьера Иванова связаны с неосторожными высказываниями о шаманах. Более того, посвященным известно, что именно бурятские шаманы посадили Ходорковского. Глава ЮКОСа как раз собирался проложить нефтяную трубу над костями предков и даже подкупал грантами бурятских экологов. А зря. Большое камлание в защиту костей состоялось 25 октября 2003 года — в день, когда самолет главы ЮКОСа приземлился в Новосибирске, и на борт поднялись офицеры ФСБ. Для общего усугубления пелевенщины можно вспомнить о бурятах, воевавших в составе Азиатской казачьей дивизии барона Унгерна фон Штернберга, провозгласившего в двадцатых годах прошлого столетия в этих степях свое мистическое государство — кочевую монархию от моря до моря. Бурятские конники, воевавшие в армии Черного Барона, отличались особенной сноровкой и жестокостью. Их считали воплощением «докшитов» — в ламаистской мифологии гневных защитников закона. А если вспомнить, что защитники закона шли в бой под черным знаменем со всесильным знаком Сувастик, можно только посочувствовать президенту Путину, зачем-то придумавшему лишить автономии тихий и незлобивый Усть-Ордынский Бурятский АО.

Много путешествуя по миру, я обратила внимание, что любое перемещение из пункта А в пункт Б имеет четкую внутреннюю логику. Так, если считать город Краснокаменск воплощением преисподней — а основания считать так у нас, поверьте, есть, — то две сотни приграничных километров — идеальное адское преддверие.

Согласно договору с Китаем, подписанному в середине девяностых, Россия вывела войска из приграничной зоны, где во времена недоверия восточному соседу стояли десятки образцово-показательных гарнизонов. Военные ушли, оставив после себя разоренные панельные здания, офицерские пятистенки из силикатного кирпича, а также некоторое количество гражданского населения, обслуживавшего гарнизон. По сравнению с нынешним бытом этих людей творения Тарковского и Лемма отдыхают в рабочем тамбуре. Поскольку на десятки километров вокруг нет не только нормальных магазинов и больниц, но и никакой работы, нищее население живет тем, что разбирает некогда добротные гарнизонные строения на кирпич и арматуру. В приемных пунктах за один кирпич дают 5 рублей, за арматуру больше. Далее лом отправляется в Китай.

Расхитители кирпичей оставляют за собой совершенно фантастический ландшафт — пятиэтажки с выбитыми окнами с разных сторон словно до скелета обглоданы гигантскими муравьями. Рядом сваленный в кучи строительный мусор, на фоне которого суетятся люди в черном с тачками. Такие же бродят вдоль дороги. Опрошенный мной владелец тачки по имени Семеныч сказал, что кирпичи в последнее время стало собирать опасно, там мафия, и его оттерли. А собирает он — внимание! — окурки, которые бросают пассажиры проезжающих автомобилей. При этом восхитительный Семеныч был пьян.

Краснокаменск. Храм Спаса.... — учреждение ЯГ 14/10

Первое, что открывается взгляду на подъезде к Краснокаменску — сотни крошечных дач на участках в шесть соток. Земельная совнарезка выглядит особенно нелепо, учитывая, что вокруг сотни квадратных километров абсолютно пустой и абсолютно голой степи. Что растят краснокаменцы на своих участках — страшная тайна, так как на местной красной земле не растет ничего. В городе почти нет деревьев, хотя их каждую весну сажают. Может, не так сажают.

— Откуда ты такая загорелая? У нас таких нет. — Пока водитель отсыпается в гостинице, в церковь меня взялся доставить местный таксист. — Из Москвы, наверное, приехала. К Ходорковскому? Я так и понял. А в очках почему? Жена, что ли?

— Сам ты жена.

— Тогда понятно. А раньше вроде к нему девки не ездили... Вот скажи, зачем его к нам посадили? Не по понятиям это — человек непростой, а на простую зону пошел. Дал бы Путину по сто лимонов за каждый год — и дело с концом. И чего зазря нормального человека мучить? Вон Березовский их каждый день из Лондона дерьмом поливает, а они ничего, только утираются. Я считаю, Березовского надо, как Георгия Димитрова, в спину — зонтом отравленным, и дело с концом. А нашего — выпустить.

— Маркова.

- Чего?

— Зонтом закололи Георгия Маркова.

Век живи, век учись — первый встречный житель Краснокаменска оказался приверженцем радикально-либеральных взглядов, при этом, по существующей версии, отправка Ходорковского на местную зону была обусловлена в том числе и тем, что жители некогда благополучного режимного города люто ненавидели олигархов, разворовавших страну.

Краснокаменск построили заключенные 30 лет назад, когда на границе с Китаем был разведан урановый рудник. Интересно, что, по словам геологов, на территории России находится всего 27 процентов месторождения. Китайцы уран не разрабатывают — опасно, а в условиях мирового перепроизводства и невыгодно.

В советские времена иметь краснокаменскую прописку считалось очень престижно. Жители Сибири мечтали обзавестись спецпропуском и отовариться в закрытом городке итальянской обувью и югославской стенкой. Сейчас от советского благополучия осталась лишь почти идеальная чистота на улицах и дома из серой панели и кирпича каких-то спецсерий. Серые, не имеющие названий улицы проложены очень правильно и пересекаются под прямым углом, отчего город напоминает не человеческое жилье, а скорее его макет.

Постоянно дует ветер. Местные говорят, что ветер несет с сопок Маньчжурии урановую пыль. Огромный счетчик Гейгера, установленный в центре города, не работает. Еще говорят, что местные мужчины после 30 страдают импотенцией, а те, кто навсегда уезжает из Краснокаменска, на новом месте быстро умирают. Мне показалось, что панельный Краснокаменск погружен в мистику, как какая-нибудь средневековая деревня. Источник готических настроений — рудник, словно нависший над городом и забирающий его по частям ковшами экскаваторов.

В Краснокаменске верят в Бога. Новый, только что построенный храм из красного кирпича размерами и количеством позолоты сделал бы честь поселку на Рублевском шоссе.

— Нам без храма нельзя. Мы на уране стоим, — говорит церковная староста, строгая женщина в светлом платочке.

Храм строили всем миром. Основную часть денег дал комбинат. Руководил строительством отец Сергий. В этом храме как-то даже нелепо интересоваться, а хорошим ли пастырем был священник, строивший его. Но я интересуюсь.

— Я не буду отвечать, — говорит женщина, продающая свечки, — не хочу, чтобы со мной было, как с батюшкой.

— Во всем вы виноваты, журналисты. Сломали человеку жизнь, — говорит староста. — Отец Сергий ведь сам сидел. Ну и взыграло в нем, захотел на старости лет почувствовать себя героем. А я ему говорила — ну, какой Ходорковский политзаключенный? Обыкновенный вор! А вы слетелись, раззвонили. Вам что, вы уедете, а человека мало того, что сана почти лишили, копейки денег у него нет!

— А не отказывал ли батюшка кому в каких надобностях? Говорят, часто уезжал.

— Зачем ему уезжать, если он здесь 6 лет жил. Да у нас и не разъездишься — до Читы билет 500 рублей стоит. А отказал он только раз — тем, в колонии. Неправильно, я считаю, отказал. Священник каждому должен помочь.

— А зачем они вдруг решили администрацию святить?

— Люди у них умирать стали.

— Из заключенных?

— Нет. Начальство стало помирать. Нехорошее там место.

Нехорошее место — учреждение ЯГ 14/10 — отгорожено от мира полосатым шлагбаумом. Налево — тот самый административный корпус, из-за которого православный сыр-бор. Справа — барак, где шьет ежовые рукавицы бывший владелец состояния в 14 миллиардов долларов. Недавно у учреждения ЯГ 14/10 поменялся начальник. Замена бывшего «кума» полковником Рябко по времени удивительным образом совпала с выигрышем адвокатами Ходорковского дела о помещении их подзащитного в ШИЗО за самовольную отлучку из швейного цеха. Говорят, что судью особенно впечатлил ответ свидетеля обвинения, молодого заключенного, на вопрос, не оказывалось ли на него давления со стороны администрации. Свидетель высказался в том смысле, что какое там давление, наоборот, менты сигарет дали чуть не блок! Такого издевательства над честью мантии не выдержала даже краснокаменская судья и вынесла вердикт в пользу Ходорковского. Вскоре за начальником колонии прилетел военный вертолет, а когда почтенного джентльмена доставили обратно, он уже не был начальником. Политически неверное решение суда наверху сочли его личным проколом.

В свете этого происшествия можно только догадываться, какие слова сказали на аудиенции в Московской патриархии владыке Евстафию после фантастического на фоне общей идиллии демарша краснокаменского попа. И тем не менее врать нехорошо, даже если очень страшно за должность, — а кто-то явно врал: или епископ, или верующие краснокаменского прихода, заявившие, что батюшка служил на совесть и другого священника не хотели и не хотят. Когда отец Сергий уезжал, многие плакали, но вступиться не решился никто. Смирение — главная добродетель православного человека. Так верующим и новый священник говорит. Вернее, хорошо забытый старый священник — 6 лет назад отец Валерий был переведен из Краснокаменска в поселок Красный Чикой за пьянство, а в феврале триумфально возвратился в престижный приход в результате произведенной епархией рокировки. Осведомленные прихожане уверены, что в отличие от бывшего батюшки отец Валерий никаких крамольных высказываний не допустит. На эту мысль их наводит матримониальный статус отца Валерия — батюшка женат на разведенной женщине, что с точки зрения канона для православного священника проступок даже более серьезный, чем интервью прессе. В епархии делают вид, что забыли о семейных проблемах отца Валерия. Но ведь могут при случае и вспомнить. И тогда, добро пожаловать обратно в тайгу. Или в расстриги.

История приходского священника отца Сергия Таратухина, рассказанная им самим

Мобильный телефон, от которого в Краснокаменске толку было не больше, чем от неисправного счетчика Гейгера, неожиданно оживился на местном кладбище. Женщины — существа суеверные, и я решила сделать звонок, который делать не собиралась.

— Здравствуйте, отец Сергий. Я такая-то, звоню узнать, как дела.

— Хорошо. Отстоял литургию.

— Вам ваша староста передает привет и другие верующие. Они сказали, что Ходорковскому еще мало дали. И еще сказали, что с вами было лучше, чем без вас.

— Вы где?

— На кладбище. То есть в Краснокаменске.

— Когда вы сможете приехать ко мне?

— Через 7 часов.

— Я буду вас ждать.

На улице Широкой я была через шесть с половиной — умница-водитель установил скоростной рекорд. Отец Сергий в черной кепке, куртке и квадратных очках ждал у калитки. Мне показалось, что он так и стоял здесь все семь часов, как камень.

— Извините, что не приглашаю в дом. Давайте прогуляемся вдоль Читинки. Я дам вам интервью.

— Отец Сергий, почему...

— Пожалуйста, не перебивайте. То, что я расскажу вам, я не рассказывал никому. Мне важно не забыть ни одного слова.

Как вы уже знаете, я приходской священник. Родился и вырос в Чите в семье ссыльного. В 1974 году в возрасте 18 лет я был арестован и осужден на 4 года по 70-й статье за антисоветскую деятельность. На самом деле организация, которую я создал, отнюдь не была политической. Это было что-то вроде объединения скинхедов. Мы ненавидели не строй, а бурятов. Организации нужны были деньги. Я совершил ограбление, за которое и сел. Будучи обвинен по 70-й статье, я попал на Пермскую политзону. Там тогда сидело много «знаменитостей» — евреи-самолетчики, советские диссиденты, в том числе Владимир Хаустов и Сергей Ковалев. Я был деятельным молодым человеком и, попав в лагерь, решил выявить сеть гэбэшных осведомителей. Пошел к оперу и попросился в стукачи. Вскоре я действительно выявил цепочку — информация лагерному начальству шла через врачей. Я собрал товарищей и рассказал все, что знаю. С этого дня моя жизнь резко изменилась. Лагерное начальство меня люто возненавидело, а товарищи стали презирать, считая стукачом. Два года я практически целиком провел в карцере. Когда возвращался в барак, сидеть со мной считали «незападло» всего несколько человек. Так случилось, что все они были верующими. В лагере я впервые прочел Библию и другие книги духовного содержания. Я объявлял голодовки за право их читать. Когда в 1978 году я освободился, я был почти инвалидом и был глубоко верующим. Но даже в мечтах я не мог предположить, что когда-нибудь стану священником. Почти 15 лет я водил троллейбус. Когда рухнула советская власть и стали восстанавливать храмы, выяснилось, что священников в Сибири нет. Спешно были организованы Пастырские курсы. В 1993 году я закончил курс и был направлен служить дьяконом в один из читинских приходов. Там я получил свой первый запрет в служении. В 1997 году я собрал рюкзак и ушел из церкви после того, как ныне покойный отец Владимир Карпенко, придя на службу пьяным, опрокинул святые дары и потребовал, чтобы я вытер пролитое половой тряпкой. Меня учили, что там, куда прольется хоть капля, полагается аккуратно снять стружку.

Я опять стал водить троллейбус, а через 4 года я написал в епархию прошение, чтобы мне разрешили служить. Так я оказался в Краснокаменске, где пробыл 6 лет, пока не привезли Ходорковского.

Меня обвиняют в том, что я занялся политикой. Но я никогда не занимался политикой, я был обычным приходским священником. Возможно, не самым плохим. В епархии считалось, что образцовым. Политика в мой приход приехала сама в столыпинском вагоне. Я воспринял это как испытание — сказать или промолчать, зная, что в тюрьме находится политзаключенный. Я понимал, что моя точка зрения, вероятно, расходится сточкой зрения как светской, так и духовной власти, но я священник, мне нельзя врать. Кроме того, я прав чисто формально: Ходорковский может быть хорошим или плохим, но очевидно, что сидит он за несогласие с режимом. А это — политика. С первого дня я говорил это в интервью, поэтому не думал, что меня пригласят к Ходорковскому. Но меня пригласили, а перед свиданием попросили освятить административное здание. Я подчеркиваю, меня не просили освятить молельню, как утверждают в епархии, — молельня находится на территории отряда. Это было именно здание администрации. Я отказался. Дальше вы знаете. Выйдя от Ходорковского, я дал интервью журналистам. В ответ на мои опасения, что это наше единственное свидание, Михаил Борисович сказал: «Я очень дружил с патриархом, я строил много храмов и думаю, что из-за меня у вас не будет проблем». Эта фраза решила мою судьбу — патриарху не нужны друзья, находящиеся в тюрьме с санкции президента. Я хочу принести извинения владыке Евстафию, из-за меня он пережил много неприятных минут. Его вызывали в патриархию, и, вернувшись, владыка прямо сказал мне: «Решение по тебе будет приниматься в Москве». Решением была моя ссылка в Красный Чикой. Не в последней степени потому, что на момент подписания указа там не было мобильной связи. Но буквально через несколько дней там появился передатчик — телефон работал, я сказал журналистам, что считаю свой перевод политической ссылкой. Спустя несколько дней мне был вручен указ о запрете меня в служении — второй в моей жизни. Мы с матушкой собрались и на попутном автобусе вернулись в Читу. Вот и вся история.

Я не жалею о том, что сделал, и не отказываюсь от своих слов. Если бы у меня была возможность вернуться на полгода назад, я бы сделал именно то, что сделал. Это — последнее интервью, которое я дал. К тому, что я вам рассказал, нечего добавить.

Десять дней спустя после этого разговора решением епископа Читинского и Забайкальского отец Сергий Таратухин был лишен священнического сана.

(Ст. «Отец Сергий» впервые опубликована в журнале «Большой город» № 157.)

БЛУДНЫЙ СЫН

Поскольку большинства из участников описанных событий давно нет в живых, эта история нарушает правила разговора о мертвых, о которых или по-хорошему, или никак. Это багдадское приключение мне и самой уже представляется небывальщиной — вроде иракской визы в старом загранпаспорте, из-за которой меня еще долго тормозили в аэропортах. Государства, выдавшего визу, давно нет на карте, кровавый диктатор — в тюрьме, оба его сына убиты, зато я — жива-здорова и готова рассказать вам про вечеринку у наследников трона. Мне повезло. Трижды за один вечер.

В Ирак я попала в октябре 1999 года: министерство информации и туризма пригласило меня посетить Всемирный фестиваль искусств в Вавилоне. Веселье началось уже в Иордании, где мы с ансамблем курских балалаечников погрузились в полуразвалившийся вонючий автобус, чтобы ехать через пустыню в Багдад — воздушное сообщение с Ираком было запрещено санкциями. Двенадцать часов мы тащились по пустому, пятиполосному шоссе сквозь нечеловеческую жару и серый морщинистый песок. Куряне от тоски запили, я последовала их примеру, так что, когда дизель наконец въехал в Багдад, блокадная реальность не выглядела столь шокирующей.

Нас поселили в гостинице «Шератон», из последних сил пытавшейся сохранять золоченый восточный гламур — задача, трудновыполнимая в условиях отсутствия мыла, еды и денег. Безусловно гламурен был, пожалуй, плечистый швейцар Мустафа в буденновских усах и чине генерала иракской разведки, прекрасно говоривший по-русски. На вопрос «Где меняют деньги?» Мустафа вежливо указал на стойку Exchange. За 100 долларов здесь давали примерно полкилограмма фиолетовых денег — деньги не считали, пачки просто взвешивали на весах. За 100 долларов в 1999 году вы могли купить весь Багдад.

Вавилонский фестиваль стал кошмаром моей жизни — намеченные поездки в Басру и к болотным племенам сорвались в результате явного отвращения арабов к какой бы то ни было полезной деятельности. На все требования мои уполномоченные министром информации усатые помощники отвечали «иншалла» и намекали, что единственный фактор, способный ускорить процесс, — это немедленное вступление с ними в сексуальную связь. Изнывая от бессильной ярости, я наблюдала выступления бедуинских волынщиков, уйгурских шаманов, тамильских акробатов и представителей иных, малознакомых мне этносов. Наконец, шоу закончилось. В день закрытия фестиваля куратор молодежных движений правительства Ирака устраивал прием в своей резиденции. Куратора звали Удэй Саддам Хусейн — он был старшим сыном Саддама и наиболее вероятным его преемником.

То, что с этим приемом не все чисто, — многие девушки знали с самого начала. Юные уйгурки, калмычки и россиянки передавали из уст в уста байку о ненасытных сексуальных аппетитах наследника и его манере одаривать красивым золотым браслетом каждую девушку, которую полюбил.

В резиденцию Удэя мы ехали на автобусах в полной темноте — в Багдаде как раз отключилось электричество. Прием происходил на улице: столы ломились от жареной баранины и деликатесов, которых в блокадном Багдаде уже несколько лет как не видали. Иорданский виски лился рекой, официанты разносили кальяны, на сцене толстая певица пела песню из «Титаника». Я не борец за справедливость — но после двух недель, проведенных в голодающей стране, это изобилие было наблюдать довольно противно. Мои размышления прервал импозантный араб, в котором я с удивлением узнала генерала Мустафу из гостиницы. Генерал вежливо передал мне личное приглашение хозяина вечера принять участие в закрытой вечеринке на яхте.

Позже выяснилось, что отбор участниц господин Удэй производил не без изящества. В здании резиденции была специальная башня, из которой хорошо просматривалась вся прилегающая территория. Куратор молодежных движений заседал там с подзорной трубой и лично показывал пальцем на приглянувшийся организм. Мне повезло.

Тиковая и густо позолоченная в соответствии с местными представлениями о прекрасном яхта Удэя размерами напоминала трамвай. На палубе помещался стол, за которым в окружении фольклорных девушек расположились оба сына Саддама — Удэй и Кусай, — их лица я знала по фотографиям. Как и все присутствующие за столом мужчины, сыновья были в военной форме. Кусай мало чем отличался от большинства арабов — смуглая кожа, глаза-финики и непременные усы. Лицо Удэя, напротив, было из разряда запоминающихся. Несколько лет назад на сына Саддама произошло покушение — событие, почти невероятное в условиях полицейского государства, управляемого его отцом. Но говорили, что Удэй был до того жаден, жесток и склонен ко всяческому негодяйству и уголовщине, что настроил против себя людей из военного правительства. Удэй выжил, но получил несколько осколков в лицо, в результате чего чертами стал напоминать хеллоуиновскую тыкву.

Вечеринка набирала обороты. Иракские властители явно пренебрегали рекомендациями Корана — стол был густо уставлен бутылками «Чиваса», и только Удэй пил «Хеннесси VSOP» — в буквальном смысле стаканами. От выпитого его и так не очень располагающее лицо приобретало все более мрачное выражение. Вокруг царила тягостная атмосфера — вечеринка на яхте больше напоминала кино «ожившие мертвецы». Вдруг Удэй встал, поднял бокал и произнес спич, в конце которого несколько раз пролаял «Саддам». Тут все арабы мужского пола повскакивали с мест, выхватили оружие и принялись что есть сил палить в воздух. Девчонки завизжали, а я на всякий случай скатилась под стол и закрыла голову. Пальба смолкла столь же неожиданно, как и началась, двое охранников вынули меня из укрытия и подвели к Удэю. Оказалось, мои неуклюжие попытки спасти жизнь здорово насмешили хозяина вечеринки. Потрепав меня по щеке, Удэй объяснил, что у них тут принято стрелять всякий раз, как произносится тост в честь его отца. Затем налил полный бокал «Хеннесси» и потребовал выпить до дна, как это делают русские. Поинтересовавшись, о чем я собираюсь писать статью — уж не о нем ли? — наследник твердой рукой повел меня осматривать яхту.

Дальше подтвердились рассказы девушек из ансамбля: затолкнув меня в темное помещение с койкой, совершенно пьяный мало вменяемый квазимодо со «стечкиным» в кобуре сообщил с интонацией нетрезвой Шахерезады: «Звезды сказали мне, что ты и я... Ну, понимаешь...» Еще бы я не понимала! Внутри меня произошла короткая, но жесткая борьба журналиста с человеком. Было очевидно, что настоящий журналист был бы благодарен судьбе за редчайший шанс вступить в романтическую связь с диктаторским отпрыском-отморозком, которого большинство коллег мечтали хотя бы проинтервьюировать. Но все человеческое во мне противилось — во-первых, за две недели в Ираке я прониклась тяжелой формой сексуального антиарабизма, во-вторых, принуждение не становится менее отвратительным в экстремальных ситуациях. Как следует толкнув Удэя Саддама Хусейна в узкую грудь, я выскочила за дверь каюты и, чуть не сбив с ног охранника, заперлась в туалете.

Тут мне повезло вторично. Пока я обливалась потом в тесном сортире, в тоскливом ужасе ожидая возмездия в форме группового изнасилования с последующим утоплением, наше судно прибыло к месту назначения — в один из багдадских дворцов-бункеров. Я беспрепятственно выбралась из своего укрытия и как ни в чем не бывало в числе последних сошла на берег. Сбежать мне не удалось — охранники провели нас в одно из помещений огромного здания, напоминающего новорусский особняк с арабскими куполами. Все снова сели за стол — места Кусая и Удэя оставались пустыми. Нескольких девушек тоже не было. Нетрезвые военные вовсю флиртовали с оставшимися, пили, орали и стреляли в открытые окна. Пора было выбираться — я понимала, что Удэй вряд ли забыл о том, что сказали звезды. Поулыбавшись охраннику, я отправилась якобы в свой любимый туалет.

Выяснив, что унитазы у Саддама во дворце не золотые, а вовсе даже немецкие, я пошла к выходу, делая вид, что заблудилась.

— Куда идешь? — Передо мной как живой стоял Кусай Саддам Хусейн, младший сын президента.

Не хотелось даже думать, что сейчас будет, если сексуальным аппетитом младший брат не уступает старшему. Прикидываясь жалкой ветошью, я замямлила по-английски:

— Знаете, мне очень надо в гостиницу, там руководитель группы, пожилая женщина... она волнуется. Пожалуйста, помогите...

Для убедительности я едва не высморкалась в юбку. Кусай Саддам Хусейн взял меня под руку и повел мимо охранников к выходу из дворца. В «Шератон» меня доставил его бронированный «Мерседес» 126-й серии. Так мне повезло в третий раз за вечер.

Сыновья диктатора не подарили автору этих строк золотых браслетов. Тем не менее, я — один из немногих людей на планете, не испытывающий к этим мертвым мужчинам ничего, кроме искренней благодарности. Хотя на что им моя благодарность — среди девственных гурий и неиссякаемых рек VSOP в их зеленом мусульманском раю?

ЗАРИСОВКИ С МЕРТВОЙ НАТУРЫ

В пятнадцатый день месяца Золотистой Свиньи шестого тысячелетия периода Калиюги в моей уютной квартирке раздался звонок. Звонили из офиса сихана 7-го дана с предложением сопровождать сихана в Иволгинский дацан с целью узреть новейшее чудо света — нетленное тело буддийского монаха в состоянии самантхи. Попросив у трубки минуту на размышление, я посмотрела в книгу, которую листала от скуки, пока не зазвонил телефон. В книге значилось: «Как известно, наша вселенная находится в чайнике некоего Люй Дун-Биня, продающего всякую мелочь на базаре в Чаньани».

— Передайте сихану, что я согласна.

Довгань и пустота

— Ну и что, что самолет улетел? Никуда не уходите — Довгань фрахтует чартер!

Сидя над восьмой чашкой кофе в уютном аэропорту «Домодедово», я разглядывала спешащих в разные стороны хмурых соотечественников в ушанках. В руке у меня был зажат билет на самолет Москва — Улан-Удэ, улетевший 20 минут назад. В Москве выдалась на редкость снежная пятница, и мои спутники — президент Российского союза карате Кёкусинкай, сихан 7-го дана г-н Якунин и его ученик предприниматель г-н Довгань, благодаря которым мне и представилась уникальная возможность проникнуть в Иволгинский дацан, застряли в мертвой пробке на Каширском шоссе. Телефонная трубка периодически доносила вести об их отчаянных попытках прорваться в аэропорт. Так, Довгань пытался дать ментам тысячу долларов с целью пересесть в «Жигули» с мигалкой, но менты честно сказали, что не берутся успеть. Когда мои запыхавшиеся спутники, наконец, ворвались в VIP-зону, Довгань действительно вовсю фрахтовал чартер. Однако чартер фрахтовался так себе: во-первых, за него просили 70 тысяч долларов, что нашу отважную компанию не пугало, во-вторых, маршрут надо было согласовывать до утра. А вот это концессионеров не устраивало. В результате было принято решение лететь завтра регулярным рейсом. Довгань остался доволен. Его в Улан-Удэ ждал не только полумертвый монах, но тысячи живых и здоровых адептов сетевого маркетинга, собравшихся из холодных городов и весей, дабы услышать своего любимца, проводящего тренинг на тему «Как добиться успеха в жизни». А вот я и, как мне показалось, г-н Якунин испытывали сомнения в необходимости демонстрировать мирозданию подобное ослиное упрямство. Вселенская кармическая комиссия в который раз за день намекала, что в буддистском дацане кое-кого не ждут.

— Не бэ, ребята, — отмел пораженческие настроения улыбчивый Довгань. — Все нормально. Я на этот монастырь 100 тысяч пожертвовал. Мумию посмотрим — и домой.

Четвертое состояние смерти

«Мумией» бывший производитель дамской водки фамильярно назвал нетленное тело бывшего главы буддистов России XII пандито ха-бо-ламы Итигэлова, извлеченное из могилы в сентябре 2002 года. Эксгумация тогда стала мировой сенсацией. История «нетленного покойника» вкратце такова.

Хамбо-лама Даша-Доржо Итигэлов был главой буддистов России с 1911 по 1917 год и при жизни прославился как искусный врач и философ. Всю жизнь он провел в Бурятии, из которой выезжал один раз — на празднование 300-летия дома Романовых. С приходом большевиков Итигэлов призвал монахов покинуть пределы России. На вопрос, почему не уходит сам, лама отвечал, что до него красные не доберутся. И был прав.

15 июня 1927 года уже очень пожилой хамбо-лама пришел к своим ученикам и попросил их читать над ним буддийскую молитву «Благопожелание уходящему». Ученики в смятении отказались, потому что такую молитву читают только над мертвыми людьми. Тогда хамбо-лама сел в позу лотоса, прочел сам себе молитву и перестал дышать. Но перед этим сказал ученикам: «Придите ко мне через 30 лет. Посмотрите мое тело. А через 75 лет я к вам вернусь». Убедившись, что тело учителя имеет все признаки смерти, потрясенные монахи обернули его в синие платки, поместили в кедровый саркофаг, засыпали крупной солью и опустили в специальный мавзолей бухман в местности Хухэ-Зурхэн, что означает Синее Сердце.

В соответствии с завещанием Итигэлова монахи поднимали саркофаг и осматривали тело дважды — в 1957 и 1973 годах, однако извлекать не решались, опасаясь репрессий со стороны государства. Наконец в 2002 году тело Итигэлова было эксгумировано в присутствии судмедэкспертов. Специалисты отметили целостность кожного покрова, ногтей, волос, эластичность тканей и подвижность суставов. Впервые в истории крупнейшие авторитеты в области судебно-медицинской экспертизы объявили человеческое тело, пролежавшее в могиле 75 лет, живым. Согласно буддийскому канону, лама при жизни ввел себя в состояние самантхи, то есть с помощью медитации сверхусилием воли снизил до нуля обмен веществ и погрузился в бессрочный анабиоз. Монахи заключили Учителя в стеклянный куб, который установили в специальном помещении — диважин-дудане.

С 11 сентября 2002 года — даты эксгумации — прошло уже более трех лет. Однако интерес СМИ к этому феномену отнюдь не угас. За последние месяцы центральные каналы телевидения показали сразу несколько сюжетов из Иволгинского дацана, приятно разнообразивших сводки о росте удоев и о вездесущем президенте Путине. Корреспонденты сообщали леденящие подробности — у тела не только растут волосы и ногти, но на днях, когда монахи стригли эти ногти, из нечаянно нанесенной ранки показалась кровь. Все люди, видевшие тело Учителя, немедленно исцеляются от болезней. Жаль только, что увидеть его практически невозможно, поскольку монахи в загадочный диважин-дудан никого не допускают и снимать ни за какие деньги не дают. Исключения делаются лишь для высшего буддийского духовенства и особых гостей. Например, сиханов 7-го дана.

Холодный прием

— Добро пожаловать в наш город!

Обалдевшие сихан, Довгань и я стояли посреди аэропорта Улан-Удэ перед живописной группой пожилых дам в бурятских национальных сарафанах, кичках и бусах. В руках у дам были каравай, увенчанный солонкой, и пиала с молоком. На глазах изумленной публики мои спутники торжественно преломили хлеб — действо не предназначалось для посторонних глаз, но ввиду нашей невероятной везучести дверь в депутатский зал оказалась наглухо заперта.

В машине выяснилось, что дамы с караваем — чиновницы местной администрации и члены фан-клуба обаяшки Довганя. По его просьбе они обеспечивали нашу связь с Иволгинским дацаном. Хотя связь эта почти оборвалась, так как монахи ждали нас вчера: тем, кто накоротке с пустотой, бесполезно рассказывать о столичных пробках. Оставив Довганя в оперном театре являть сибирским людям чудо жизненного успеха, мы поспешили в дацан.

Как потомок древних греков, я полагаю, что холодные места вроде города Улан-Удэ не годятся для человеческого проживания. Или, по крайней мере, требуют аккуратной и дорогостоящей цивилизации. В смысле красивых и теплых домов с каминами, зимних садов и вечнозеленой хвои. Мои представления, похоже, разделяли дореволюционные архитекторы, забабахавшие в центре Улан-Удэ роскошный оперный театр — чтобы было как в Италии. Ныне театр пребывает в запустении, равно как и город, в основном состоящий из серых пятиэтажек. На фоне панельного совжилья избы со столбиками дыма из труб выглядят куда органичнее. Живут в избах так, как жили один, два, а может, и десять веков назад — разве что предки нынешних жителей обходились без телевизора.

Багровое солнце уже почти уползло за горизонт, когда перед нами появился указатель «Иволгинск». В предчувствии сумерек воздух стал чуть синеватым и особенно ясным, как если бы между глазом и замерзшим миром положили линзу или лабораторное стекло. Особенная ясность показалась неслучайной, когда за очередным поворотом на фоне серых изб и сараев встали красно-сине-желтые пагоды с гнутыми крышами. Глаз зажмурился с целью сморгнуть видение — но вопреки ожиданиям пагоды за избами никуда не делись. Перед нами был Иволгинский дацан.

Тело как улика

Звон маленьких колокольчиков долго не утихает в морозном воздухе, когда крутишь жестяной барабан. Такие барабаны есть во всех буддистских монастырях — считается, что прикосновение к ним приносит удачу. Мне удача не улыбнулась — строгий монах в китайской шелковой куртке сказал, что женщинам вход к телу ламы строго-настрого воспрещен. Попытки коррумпировать буддистское духовенство, к чести буддистского духовенства, закончились ничем. К телу были допущены только сихан с фотографом. Но снимать не разрешили — сказали, что не разрешают никому.

— А как же телевидение? — попыталась я уличить монахов в двойных стандартах.

— Мы им свои съемки предоставили.

Вот и верь после этого в эксклюзивные репортажи. Получалось, что шесть тысяч километров я преодолела, чтобы убедиться в лживости ТВ. Выглядело все это довольно глупо. Особенно ни на что не надеясь, я попросила о встрече с человеком по имени Бимба. За последние сутки я так привыкла слышать «нет», что была удивлена положительным ответом.

О монахе по имени Бимба Доржиев я читала еще в Москве. Он лично выкапывал из могилы кедровый саркофаг. Именно он поддерживал нетленного покойника в надлежащем порядке. В журнальной статье процесс описывался дивной фразой: «В обязанности служителя, ответственного за сохранение «собрания драгоценного тела», входит переодевать хамбо-ламу в соответствии с сезоном, взвешивать и ежедневно читать над ним специальную молитву «Хвала взаимозависимому происхождению» — коренной буддийский текст о пустотности всех вещей».

Специалист по переодеванию и пустотности вещей оказался плотным круглолицым бурятом, одетым в некое подобие синего ватника. Я представилась, получив в ответ чеширскую улыбку. Поскольку со мной тут не церемонились, я тоже начала без обиняков.

— Вы стрижете Учителю ногти?

Глаза ламы Бимбы быстро окинули храмовое пространство. В описанную его взглядом окружность попали колесо сансары, зеленая богиня Тара и огромный золотой Будда, головой подпирающий потолок.

— Не стригу.

— Но по телевизору говорили, что вы стригли Учителю ногти и поранили его. И что у него текла кровь.

— Я никогда не стриг Учителю ногти. Потому что у него нет ногтей.

— Но по телевизору...

— Мы не смотрим телевизор.

— А что такое состояние самантхи?

— Это... Тебе это нельзя понять.

— Скажите, ваш Учитель — он живой или мертвый?

— Не так, не так.

— Ну, он может встать и пойти?

- Нет.

— А когда-нибудь сможет?

— Когда-нибудь.

Я прекратила терзать ламу Бимбу — чудо, в которое верил он, явно не нуждалось в сводках о волосах и ногтях и не имело никакого отношения к развесистой клюкве для телезрителей. Это подтвердили и независимые источники: сихан и фотограф, допущенные в святая святых, честно сказали, что у тела не то что ногти — пальцы невозможно различить. Хотя с точки зрения пустотности всех вещей все это не имело никакого значения.

Мне показалось, что монахи вздохнули с облегчением, когда наш интерес к их Учителю был исчерпан. Нас пригласили пить чай. Покупая у монахов четки в виде черепов и DVD с фильмом «Завещание XII хамбо-ламы», я не заметила, как отстала от группы. Спеша догнать товарищей, я толкнула тяжелую дверь и оказалась на улице. Меня как будто ударили в лицо ледяным кулаком — застывший воздух не годился для дыхания. Было тихо, как в фильме ужасов. Из тьмы, словно бритва, торчал туманный серп, освещавший гнутые крыши дацана. На всей земле сделалось так пусто и холодно, как пусто и холодно бывает лишь внутри чайника некоего Люй Дун-Биня, продающего всякую мелочь на базаре в Чаньани.

Р.З. Мне так и не удалось посмотреть DVD-фильм «Завещание XII хамбо-ламы». Купленный у монахов диск оказался пустым.

ЛЮДОЕД ИЗ ЕВРОЗОНЫ

МЫ РОЖДЕНЫ, ЧТОБ СКАЗКУ СДЕЛАТЬ БЫЛЬЮ. Каннибал из Роттенбурга Армии Майвес вряд ли слышал слова знаменитой советской песни. И тем не менее воплотил их в жизнь со свойственным его нации педантизмом.

БЕСПРЕЦЕДЕНТНЫЙ В ИСТОРИИ германского судопроизводства процесс над людоедом Армином Майвесом завершается в конце января. Примерно в это же время на киностудии MGM закончится монтаж фильма под рабочим названием «Сказки братьев Гримм». Режиссер — Терри Гиллиам («Король-рыбак», «12 обезьян»]. В главных ролях: Мэтт Деймон, Робин Уильямс и Хит Леджер. Создатели фильма надеются, что по популярности «Братья Гримм» смогут соперничать с хоббитами, Гарри Поттером и Питером Пеном. И у них есть на то основания — по оценкам экспертов, в последние несколько лет экранизации сказок приносят сверхвысокие доходы. Киноведам вторят социопсихологи — на стыке тысячелетий, в эпоху религиозных войн, угрозы биотерроризма и порноэстетики сказки стали супервостребованным жанром. Величайший за всю историю человечества рывок НТП возродил средневековое сознание: граждане постиндустриального мира, взрослые люди с мозгами одиноких испуганных детей, не только ходят в кино. Иногда они сами сочиняют истории. По своей фантастической жестокости, нелепости и печали эти домашние заготовки порой превосходят самые смелые фантазии голливудских сценаристов. Если бы любому мало-мальски вменяемому продюсеру попался на глаза сценарий под рабочим названием «Майвес, пожиратель инженеров», он наверняка выгнал бы автора этой бредятины взашей. А вот братья Гримм не оставили бы сюжет без внимания. Сказка «Армии и Берндт» наверняка заняла бы почетное место в гриммовском собрании — сразу после «Гензеля и Гретель».

Пряничный домик

В городке Роттенбург, что в федеральной земле Гессен, жил да был бывший старший сержант бундесвера, педераст по имени Армии Майвес. Если бы режиссер Терри Гиллиам не поддался модному веянию и не поехал снимать кино про братьев Гримм в Прагу, он вполне мог бы провести все натурные съемки в поместье, принадлежащем Армину и его матери фрау Вальтраут. К услугам режиссера был бы огромный фахверковый дом из 44 комнат. По прихоти фрау Вальтраут почти каждая комната в доме имела свое название: спальня «Солнечное сияние», гардеробная «Утренняя роса», чердак Schau ins Land — что-то вроде «Полюбуйся природой». На чердаке помещалась гигантская железная дорога — любимая игрушка матери Армина. Она подолгу сидела здесь, приводя в движение пассажирские составы и маневровые паровозы. Звук игрушечных поездов ее немного успокаивал — Вальтраут Майвес была законченной истеричкой.

Дом окружал старый запущенный сад, дальше тянулись живописные пустоши, леса и холмы, которые наверняка тоже понравились бы режиссеру. И не только из-за особенностей пейзажа. Снимать историю про братьев Гримм в земле Гессен чрезвычайно символично: дело в том, что все герои знаменитых сказок — и Ганс-Чурбан, и злой гном Румпельштильцхен, и матушка Метелица и Мельникова дочка — населяли именно эту часть Германии.

Томик волшебных сказок братьев Гримм стоял на полке среди любимых книжек 43-летнего Армина Майвеса. Рядом помещались полное собрание диснеевских комиксов про Дональда Дака, «История каннибализма», видеокассеты с порнофильмами, хроникой вьетнамской войны и расчлененные пластиковые Барби. В комнате Армина, бывшей коптильне, стояли также кровать, допотопный ламповый обогреватель, куда хозяин имел обыкновение приклеивать вырезанные из журналов обнаженные фигурки, и деревянная клетка — точная копия той, куда сказочная ведьма заточила Гензеля. Еще здесь имелась мини-лебедка, на которой Армии любил на досуге повисеть в голом виде, предварительно хорошенько обмазавшись кетчупом. В соседней мясной лавке Армин покупал парную свинину, лепил из нее член, солил, перчил и с удовольствием ел.

Соседи и сослуживцы считали Армина чрезвычайно приятным и обходительным человеком. Он почти никогда не приглашал к себе, однако окружающие были уверены, что, когда хозяин поместья женится, его избранница будет счастливой женщиной. Улыбчивый бывший офицер работал техником в небольшой фирме — чинил мониторы, системы наблюдения и банкоматы. Он охотно изображал Санта-Клауса на детских праздниках и помогал по хозяйству старушкам. Особенно одной из них — своей ближайшей соседке Улле фон Бернус. Фрау фон Бернус любила вязать крючком и утверждала, что может вызвать смерть любого человека с девяностопроцентной долей успеха. Осечка вышла только один раз: в начале восьмидесятых некая женщина обвинила фон Бернус в том, что смертельное зелье, приготовленное колдуньей для ее мужа, так и не подействовало. Истица требовала назад свои 25 тысяч марок.

Ем — значит, люблю

В 1998 году Улла фон Бернус умерла. Спустя год за ней последовала и фрау Вальтраут Майвес. Душка Армин остался в 44 комнатах с Дональдом Даком, помидорами-убийцами, антропофагическими фантазиями и бесконечной суходрочкой — в самом средоточии сказочной земли Гессен. Однако у Армина было то, о чем даже не могли мечтать средневековые чернокнижники: мировое информационное пространство.

Майвес становится частым посетителем сайтов, где собираются виртуальные каннибалы. Ребята обмениваются там романтическими признаниями — «я тебя ем — значит, я тебя люблю», а также немудреными кулинарными рецептами: «Пенис в красном вине», «Панированная печень девственницы». Хозяйке на заметку: «...С помощью остро заточенного ножа вскрыть брюшную полость от грудины до паха». Армин обретает друзей — у него уже более 800 контактов. Он размещает на сайте свои рассказы — сюжет всегда один и тот же: мужчина ест другого мужчину, плача от невыразимой любви. «Съев его, он принял его в себя и навеки обрел друга». Произведения, подписанные «Фрэнки», не обладают большими литературными достоинствами, однако благодаря подкупающей искренности изложения имеют успех. Опубликовав около 50 рассказов, Фрэнки некоторое время молчит. В один прекрасный день на сайте гомосексуалистов-антропофагов появляется объявление: «Ищу упитанного молодого человека до 35 лет, который желал бы быть убитым и съеденным. Фрэнки».

Сожри меня!

Если вы думаете, что к автору послания немедленно явились санитары, скрутили его и препроводили в комфортабельный немецкий дурдом, то глубоко ошибаетесь. Зато пошли письма.

От желающих быть съеденными не было отбоя. Майвес отдавал себе отчет, что большинство его респондентов настроены не вполне серьезно. Тем не менее, счел своим долгом обуютить старую коптильню к приезду гостей. По каталогу секс-принадлежностей Беаты Уше он выписал девятихвостовую плетку. На прикроватном столике разместил книжку комиксов «Fix and Foxy» и лимонный освежитель воздуха. На стену повесил две длинные доски, сколоченные в форме андреевского креста, на стол положил топор. Стены на всякий случай обил матрасами, чтобы не беспокоить соседей. Затем Майвес сел в свой старый «Мерседес 108» и поехал проводить кастинг будущих жертв. Его приезда ждали «мальчик для бойни», «meet 4 food», «девичье мясо» и еще три десятка безумцев.

Однако на поверку они оказались не такими уж безумными. Майвес побывал в Дрездене, Гамбурге и даже Голландии, однако на связь никто не вышел. Тогда он вернулся домой и вывесил еще одно объявление, а потом еще и еще. Так продолжалось до тех пор, пока 5 февраля 2001 года тоскующий каннибал не получил сообщение, подписанное Cator. «Мне 34 года, рост 175 см, вес 72 кг. Хотел бы быть убитым и съеденным, но предварительно изуродованным в полном сознании».

Гость в горле

Насчет 34 лет Берндт Юрген Брандес, положим, соврал. Инженеру компании Siemens год назад стукнул крепкий сороковник. Брандес жил в Берлине, работал начальником отдела. У него была невеста — хорошая немецкая девушка по имени Ариана Б. Все началось в 1994 году — когда Ариана Б. покинула Брандеса, обнаружив в своем женихе недвусмысленную склонность к гомосексуализму. Тогда Брандес купил за тысячу марок серебристый горный велосипед и завел чернокожего любовника — бывшую вокзальную проститутку. Но этого было мало. Берндт Брандес мечтал о том, чтобы полностью раствориться в любимом человеке.

9 марта 2001 года Брандес отпросился с работы, сказав, что улетает в Лондон в клинику трансплантации волос. Он полностью очистил жесткий диск своего компьютера. Уничтожению подверглась в том числе и фотография зубов Фрэнки с подписью: «Я не садист. Просто хотелось бы создать приятную атмосферу». Майвес встретил Брандеса на вокзале в Касселе. Сидя в машине, друзья обсудили план. Брандес просил Фрэнки отрезать ему член, поджарить, разрезать на две части и вместе съесть. Майвес возражал: нельзя ли без этих романтических соплей — просто нож в спину — и в холодильник? В конце концов, Брандесу удалось убедить хозяина дома. Затарившись в аптеке снотворным и обезболивающим, Майвес и Брандес приступили к исполнению намеченного.

Очень страшное кино

То, что происходило ночью с 9 на 10 марта в старом доме среди Гессенских холмов, полностью записано на видеопленку. Эксперты и сотрудники суда, смотревшие запись, в один голос уверяют, что по сравнению с ЭТИМ Ганнибал Лектер, Фриц Хаарман и диктатор Бокасса отдыхают в рабочем тамбуре.

Камера. Мотор. Брандес и Майвес занимаются сексом и курят. Брандес лежит на столе в коптильне, Майвес отрезает ему гениталии кухонным ножом. Спускается на кухню — чтобы поджарить член. В это время Брандес блаженно улыбается, лежа на столе в полубессознательном состоянии — он накачан сильнейшим обезболивающим. Хозяин накрывает на стол. Майвес и Брандес сидят в ванне, лаская друг друга. В 3.30 ночи Брандес теряет сознание. На Майвесе синяя шелковая пижама, резиновые сапоги и фартук. Он целует Брандеса, затем наносит ему множественные удары кухонным ножом с 18-дюймовым лезвием. Тело разделывает, около 30 кг мяса складывает в холодильник, потроха и кости закапывает в саду. Луна освещает вековые вязы и романтические холмы земли Гессен. Гномы, мельники и колдуны в ужасе разбегаются. Братья Гримм рыдают. Конец фильма.

Мораль

Армин Майвес ел бифштексы из своего любовника примерно год. Когда мясо кончилось, он снова вывесил объявление в Интернете. На этот раз бдительность проявил некий студент, позвонивший в полицию. Обыскав дом, полицейские обнаружили много интересного. Майвес ничего не скрывал и добровольно отдал уличающую его пленку. Людоед был обходителен, вежлив, аккуратно одет и всем доволен. Он был уверен, что не сделал ничего дурного и надеялся на мягкое наказание — не более 5 лет тюрьмы. Он не мучил и не истязал своих жертв — они сами просили об этом. Потому что в мире, где никто никому не нужен, акт каннибализма есть высшая и последняя форма любви, о которой умоляют тысячи безымянных обитателей Сети. «Берндт хотел навсегда остаться со мной. Теперь нас не разлучить — ибо он во мне. Ко мне перешли его навыки и привычки. Вы не поверите, но с той ночи я даже по-английски говорю лучше».

30 января 2004 года суд вынес приговор. Это на какое-то время отвлекло немецкую общественность от обсуждения других насущных тем: следует ли мыть баночки из-под йогурта, прежде чем выкидывать их в помойку, и этично ли открывать булочные в выходные. А потом опять вернулись тишина, уют, взаимоуважение, пустота и одиночество. И вышли «Сказки братьев Гримм» Гиллиама. И вышел новый «Гарри Поттер». Отвечая на вопрос психиатра о побудительных мотивах своего поступка, Майвес также заявил, что мечтал съесть человека с тех самых пор, как в детстве прочел сказку братьев Гримм «Гензель и Гретель». Психиатрическая экспертиза признала Армина Майвеса полностью вменяемым.

КУДА ПРИВОДЯТ МЕЧТЫ

АЛИСА В СТРАНЕ ЧУЧХЕ

В комнате на 38-м этаже лучшей гостиницы города Пхеньяна среди ветра и облаков я открываю холодильник и, тщательно артикулируя, сообщаю в него: «Вода закончилась. Какая досада!» Затем сажусь на диван и жду ровно 4 минуты, пока не раздается стук в дверь — это горничная приносит пластиковую бутылку.

Трюк с водой мне очень нравится, и, чтобы повторить его, я даже выливаю воду в раковину. Я делаю это в полной темноте: хотя тщательный осмотр не выявил в санузле камер слежения, мне неудобно показать свое пренебрежительное отношение к продукту, стоимость которого равняется месячной зарплате гражданина КНДР.

Инструкция по выживанию

Отправляясь в Северную Корею, я, конечно, отдавала себе отчет, что поездка вряд ли станет развлечением, однако истинные масштабы бедствия оценила, лишь получив от организаторов свою фальшбиографию и инструкции по поведению. Рискуя злоупотребить вниманием читателей, я все же процитирую этот замечательный документ:

«Как вести себя в Северной Корее?

Предупреждение: на территории КНДР за вами ведется постоянное наблюдение и тотальное прослушивание, поэтому любые высказывания и грубые ошибки могут быть использованы против вас. Поэтому:

1. Ни при каких обстоятельствах ни в номерах гостиницы, ни на открытом пространстве не говорить ни одного плохого слова о Ким Ир Сене или Ким Чен Ире.

2. Упомянутых политических деятелей — даже при общении между собой называть — Великий Вождь товарищ Ким Ир Сен и Великий Руководитель товарищ Ким Чен Ир. НЕ ПЕРЕПУТАТЬ!

3. Воздержаться от обсуждения политической обстановки с членами делегации. Стараться не ругать руководителей дружественных стран — Уго Чавеса, принца Сианука, президентов Ахмадинежада и Путина.

4. Запомнить: государства Южная Корея не существует. Это не страна, а временно оккупированная территория.

5. Вовремя вставать и являться к месту сбора. Не расслабляться — вас будут пытаться зондировать. Симулировать плохое самочувствие не стоит — за ваше здоровье несут личную ответственность около 20 человек. Если действительно больны — вылечат.

6. При въезде в страну не иметь при себе носителей информации, к которым относятся диски, книги, газеты, кассеты и т. д.

7. Джинсы категорически не надевать. Политические символы на одежде исключены.

8. Сотовый телефон и паспорт — сдать на границе».

Хек, Ци, Ю и Черный Дракон

Свою единственную книгу я подарила швейцарцу в самолете Пекин — Пхеньян: представитель кантона Тичино летел инспектировать совместное корейско-швейцарское предприятие по производству лекарств и считался настолько благонадежным, что ему разрешили ввозить печатную продукцию.

Почти что знаками — как настоящие шпионы — мы обсудили политическую ситуацию, сойдясь во мнении, что КНДР в последнее время превратилась в европейский туристический тренд. Кстати, несуразно дорогостоящий. Возможность посетить десяток музеев, цирк и караоке-клуб в Пхеньяне иностранцу обходится минимум в 2000 евро. Прогулка по улицам в сопровождении гида и посещение метро — редкая удача. Попытка туриста самостоятельно выйти из отеля пресекается просто и изящно — подошедший милиционер просит предъявить паспорт, который отобрали на границе. Эти ценные сведения швейцарец сообщал шепотом, всячески давая понять, что допотопный советский «Ту» авиакомпании «Air Koryo» имеет глаза и уши.

Пожелав друг другу удачи, мы с фармакологом покинули самолет и направились в разные стороны: он — к группе хмурых корейских граждан во френчах, а я — к зданию аэропорта. Тщательный досмотр моего чемодана омрачило небольшое происшествие — в здании аэропорта, похожего на увеличенный в размерах ларек, вдруг погас свет.

«Добро пожаловать в Пхеньян», — сказала почти на безукоризненном английском красивая корейская женщина в бесформенной кофте. Еще она сказала, что ее зовут товарищ Ци и она будет нашим гидом-переводчиком. Единственной деталью, которую от нас утаила приветливая Ци, было ее звание в структуре одной из многочисленных спецслужб. Помимо товарища Ци группу сопровождения представляли ее руководитель товарищ Хек — в чине полковника, товарищ Ю — водитель, старательно не понимающий по-английски, и Черный Дракон — раритетный лимузин «Мерседес 123 long» образца 1977 года. Спидометр «дракона» не работал, зато пол был обит кухонным линолеумом в цветочек.

Через полчаса езды по совершенно безлюдному в 9 вечера и почти черному городу — в Пхеньяне проблемы с электричеством — «дракон» замер у вращающихся дверей одной из башен-близнецов «Корё» — лучшего пхеньянского отеля. После торжественного ужина, состоящего из многочисленных блюд местной рисовой косорыловки, и обмена двусмысленными комплиментами с корейской стороной, члены делегации отправились спать.

Как и предупреждали организаторы, сбор был объявлен рано — в графике значилось пять музеев и лекция об идеях чучхе.

Цветы зла

Серое небо, серые пятиэтажки, серые река, асфальт и, кажется, даже воздух — первое впечатление от утреннего Пхеньяна. По серым тротуарам быстро перебирают ногами трудящиеся — в черной одежде и ботинках «прощай молодость», со значками на лацканах, рюкзаками и лопатами за плечами. Некоторые женщины в разноцветных платьях из синтетики с бантами под грудью. Под национальной одеждой — тренировочные штаны. Люди образуют огромные толпы на автобусных остановках, некоторые едут на велосипедах. Светофоры в Пхеньяне заменяют регулировщицы — очень красивые кореянки в военной форме и теплых чулках с полосатыми жезлами в руках. Машин на улицах почти нет — за исключением редких грузовиков, пожилых «японок» и представительских «Мерседесов» — последние вылетают на большой скорости из ворот Запретного Города — хорошо охраняемой закрытой зоны в центре Пхеньяна, где проживает правительство и сам Великий Руководитель Ким Чен Ир. Правительственные дома отличаются от городской застройки примерно так же, как престижный спальный район от непрестижного. Собственно, весь Пхеньян напоминает большой спальный район — в городе нет ни одного здания старше 1953 года: во время корейской войны старый Пхеньян был полностью уничтожен американскими бомбардировками. Зелени практически нет — ее заменяют изваянные повсюду уродливые каменные цветы «кимирсенхва» — специальный сорт герани, выведенный японским ботаником в честь Великого Вождя. Настоящую «кимирсенхву» можно увидеть в Музее цветов. Там же произрастает и «кимченирхва» — индонезийская орхидея, выведенная в честь Великого Руководителя. Город делит на две части река Тэдонган. Посреди реки — остров с отелем для иностранцев и полем для гольфа. На вопрос, играют ли трудящиеся в гольф, товарищ Хек внимательно посмотрел на меня и сказал: «Конечно».

Высшее в прямом смысле архитектурное достижение — недостроенная гостиница, здание которой должно было стать самым высоким в мире. Однако завершить амбициозный проект не удалось — в середине 80-х Советский Союз прекратил экономическую помощь, и корейским вождям стало не до великих строек. С тех пор теряющийся в облаках бетонный конус наводит ужас на гостей северокорейской столицы, символизируя суть режима сильнее и точнее, чем сотни статуй. Статуи — гранитные, бронзовые и мраморные — расставлены по городу с частотой кладбищенских крестов. Персонажи монументальной скульптуры — товарищ Ким Ир Сен, товарищ Ким Чен Ир и супруга вождя товарищ Ким Чен Сук. Последняя обычно изображается с двумя маузерами — согласно канону, во время партизанской войны товарищ Ким Чен Сук была телохранителем мужа и била японцев с двух рук.

Несмотря на ранний час и собачий холод, площади запружены толпами подростков, в основном девушек. В платках, повязанных поверх бейсболок, девушки синхронно производят энергичные телодвижения.

— Они готовятся к ариран, — разъясняет происходящее товарищ Ци.

Ариран — главное действо на государственных праздниках КНДР. Тысячи людей, собранные на стадионе, с помощью разноцветных знамен образуют гигантские живые полотна и цитаты из классиков. Скорость, точность и выверенность каждого движения участников ариран сравнима, пожалуй, лишь с компьютерной графикой в фильме «Матрица». Достижение этих поистине нечеловеческих результатов требует каждодневной тренировки — поэтому в любую погоду сотни будущих участников парадов, повязавшись платками от ветра, маршируют на огромных площадях, сообщая серому городу черты окончательного абсурда.

Весна в этом году поздняя, поэтому повсюду — на бедных улицах, в роскошных музеях и мемориальных комплексах — адский холод. Отапливать помещения в Северной Корее не принято. Трудящиеся не мерзнут. В преддверии очередного государственного праздника нарядные жители провинций организованно посещают музеи, кося в сторону иностранных туристов испуганными черными глазами. На темных плоских лицах — ощущение торжественности момента. Особенно торжественность чувствуется в Кымсусане — невероятных размеров дворце-мавзолее, где покоится тело Ким Ир Сена. Пройдя семь кордонов — металлоискатели, рентген и бактериологическую очистку, — сотни людей медленно обтекают прозрачный гроб с телом Вечного Президента КНДР, подсвеченный адскими красными лампами. Процедура предусматривает четыре земных поклона.

Мне тоже следует поклониться — пристальный взгляд товарища Хека недвусмысленно свидетельствует, что от искренности поклона зависит, дадут мне прогуляться по проспекту Кванбок или нет. Женщины рыдают, поднося к глазам белые и черные платки. К удовлетворению товарища Хека, я тоже достаю платок — но не для того, чтобы вытереть слезы, а чтоб не потерять сознание от невыносимого духа нестираных носков трудящихся, заполняющего огромные пространства мраморных залов.

Один день «Вана Денисовича»

Среди многочисленных гостайн КНДР самая страшная — это не бункер Ким Чен Ира и даже не количество ядерных боеголовок на вооружении Народной Армии. Наиболее тщательно охраняемый здешний секрет — это жизнь и быт простых «трудящихся», граждан самой свободной в мире страны.

Кое-что об этих удивительных людях нам сообщает Центральное Телеграфное Агентство Северной Кореи (ЦТАК). Эти сообщения уже много лет радуют цивилизованный мир, напоминая сводки из дурдома, причем написанные самими пациентами. Так, например, всем без исключения гражданам КНДР мужского пола предписано иметь «стрижку, соответствующую социалистическому образу жизни» — то есть не длиннее 5 см. Мотивируется требование тем, что, отращивая волосы, гражданин расходует дополнительную энергию, которая в условиях империалистических экономических санкций необходима совсем для другого — чтобы не сдохнуть с голоду. Прежде чем купить велосипед, трудящийся обязан получить разрешение у собрания подъезда. Об автомобиле не стоит даже мечтать. На груди житель КНДР должен носить значок с изображением Великого Вождя. Вождь придумал и идеальный режим жизни «Вана Денисовича» — 8 часов спать, 8 часов учиться и 8 работать. Одеваться предписано скромно. Джинсы и мини-юбка — символы империализма.

За всей этой бредятиной, над которой за годы существования режима привыкло всласть потешаться прогрессивное человечество, стоит тоталитарное государство-машина, не знающее аналогов в новой и новейшей истории. Для европейца уникальность опыта КНДР прежде всего состоит в том, что здесь нивелирована сама мысль о ценности человеческой личности, составляющая основу западной культуры.

Система инминбан

Социальное устройство Северной Кореи просто, как грабли, и эффективно, как ядерный взрыв. Экономически гражданин полностью зависим от государства. Правительство выдает паек, в который входит все необходимое, от риса до половой тряпки. Продукты, которые продаются в магазинах, большинство людей купить не могут: кулек конфет стоит полдоллара, а средняя зарплата в Пхеньяне — 2 доллара. В последнее время в городах появились вещевые и продуктовые рынки. Розничная торговля с Китаем — вольность, которая лишь недавно позволена подданным Великого Руководителя. Из прочих вольностей — компьютеры. В КНДР существует локальный интернет, отрезанный от остального мира. Благонадежные трудящиеся могут получить к нему доступ в помпезном Дворце народной учебы. Дворец — типичная «потемкинская деревня», где среди мрамора люди в черном читают труды вождей и сосредоточенно смотрят в мерцающие экраны. На одном из экранов я заметила крупную надпись International Sexual Partners. Главными народными развлечениями в КНДР являются походы строем, ариран, караоке и две телевизионные программы, чье вещание напоминает непрекращающуюся мантру с участием товарища Ким Чен Ира, актеров в военной форме и кустов цветущей азалии. Иностранные программы строго запрещены — это касается и радиоприемников, которые предписано перенастраивать на спецчастоты сразу после покупки. Жизнь любого гражданина КНДР от рождения до смерти находится под тотальным политическим контролем. Все население условно разделено на три касты: благонадежные, сомневающиеся и враги. Существует также территориальное деление: горожане и жители сельской местности делятся на группы примерно по 100 человек в каждой. Такие группы называются инминбан. Инминбан могут составить жители многоэтажного дома или небольшого села. Членов группы объединяет система жесткой круговой поруки — за провинность одного из членов ответственность несут все.

Во главе группы стоит начальник — инминбанчжан, без ведома которого член группы не может совершить ни один самостоятельный поступок, включая попытку переночевать вне дома. Для того чтобы остаться на ночь в доме родственников или друзей, гражданин должен взять письменное разрешение у местного инминбанчжана. Руководитель «народной группы» обладает достаточно большой властью. Например, может выслать провинившегося из Пхеньяна. Столица КНДР — режимный город, на въезд в который требуется особое разрешение властей.

Члены инминбан обязаны строго следить за политической благонадежностью и нравственностью своих товарищей — система тотального стукачества отлажена, как швейцарский механизм. Самые тяжкие проступки носят, разумеется, политический характер. К ним относятся, например, потеря значка с вождем или факт наличия в помойке скомканной газеты с изображением Великого Руководителя. Если речь идет о реальных действиях, направленных против режима, в тюрьму или лагерь отправляется не только преступник, но и вся его семья. Судят преступников очень редко и только по уголовным делам. Обычно люди просто исчезают. Навсегда или на несколько лет. Официально тюрем в стране нет. Преступники отправляются «учиться».

О тюрьмах и лагерях в КНДР известно очень мало. По словам перебежчиков, эти места — настоящий ад. Зато известно, что в КНДР до сих пор практикуются публичные казни — расстрелы на стадионах, где в качестве зрителей обязаны присутствовать даже учащиеся школ. До недавнего времени расстрел полагался в числе прочего за сексуальную связь с иностранцем.

Любой несанкционированный контакт с иностранцем — лучший способ загреметь на многолетнюю «учебу» на рудниках. И дело не только в тотальной шпиономании.

Власти Северной Кореи препятствуют попаданию в страну любой информации из внешнего мира. Потому что информационные технологии представляют угрозу основе режима — великой космогонии чучхе. Так справедливо было бы именовать северокорейскую историческую доктрину.

Чучхейская космогония

С точки зрения представлений о времени и пространстве КНДР кардинально отличается от остального мира. Здесь действует собственное летоисчисление, согласно которому на дворе 95 год чучхе.

Точка временного отсчета и начало истории — рождество товарища Ким Ир Сена. «Начало истории» — не метафора. Величайшим достижением революции считается отмена иероглифической письменности, которой в империалистические времена пользовался класс эксплуататоров, то есть образованные дворяне. Реформа привела к тому, что книги, написанные до 1945 года, трудящиеся прочитать не в состоянии. Это раз и навсегда избавило власти КНДР от необходимости не только уничтожать крамольную литературу, но и переиначивать факты — никакой внятной истории до появления Ким Ир Сена просто нет. Есть гробница короля Тангуна, основателя корейского протогосударства Когурё, есть японские захватчики и американские империалисты, а истории — нет. Да и нужна ли история жителям страны, у которой есть Вечный Президент, победивший всех врагов при незначительной помощи товарища Сталина.

Отдавая должное остроумной придумке вождей ликвидировать историю как категорию мироздания, я все же — из чистого занудства — напомню некоторые факты, которые в КНДР принято именовать империалистической пропагандой.

Забытая война

Как известно, два враждебных государства на Корейском полуострове возникли после того, как в 1945 году победившие фашистов союзники — СССР и США поделили Корею на оккупационные зоны — Северную и Южную. Границей стала 38-я параллель, в одночасье разделившая пополам деревни и семьи. На юге американцы создали «марионеточный» режим, на севере их примеру последовал товарищ Сталин, сделав своим ставленником бывшего маньчжурского партизана, а позже офицера Красной Армии по имени Ким Ир Сен. В 1950-м году армия Северной Кореи под руководством Ким Ир Сена пересекла 38-ю параллель — так началась корейская война, которую историки называют «забытой». Некрупный по мировым масштабам корейский конфликт в 1950-м чуть не стал историческим аналогом убийства в Сараеве эрцгерцога Фердинанда и не превратил холодную войну между СССР, Китаем, с одной стороны, и США — с другой, в вооруженный конфликт цивилизаций.

Южане с помощью ВВС США играючи разбили армию Ким Ир Сена и приготовились праздновать победу. Но за спиной Великого Вождя неожиданно нарисовались танки председателя Мао — как раз напротив американских. Дело запахло нешуточным керосином, а точнее, Третьей мировой войной. Понимая это, воюющие стороны предпочли подписать мировое соглашение. Корею варварски поделили на две страны, закопав вдоль 38-й параллели фугасные мины и выставив на каждом километре пограничные посты. Посты стоят и по сей день — солдаты Корейской Народной Армии смотрят на корейцев в форме американского образца белыми от ненависти глазами. Возможно, они приходятся друг другу троюродными братьями.

Экономика чучхе

«Враждебные КНДР силы, в том числе США и Япония, стремятся к эскалации расширения заговорщической пропаганды с целью прикрепления к нашей Республике ярлыка «государства-преступника», придираясь к ней, будто бы у нее есть вопросы «прав человека», «наркоза» и «фальшивомонетничества». Наше правительство выражает протест».

Процитированный текст — вовсе не измывательство над суверенным государством, а официальный перевод заявления Министерства народной безопасности КНДР. Заявление было сделано в ответ на доклад ЦРУ, где приводятся неопровержимые доказательства того, что Северная Корея является крупнейшим производителем наркотиков и самых высококачественных фальшивых долларов в мире. Таким изящным образом северокорейский режим давно подрывает империалистическую экономику, хотя и не признается в этом. Империалисты — главные враги социалистической Кореи, в борьбе с которыми хороши все средства. Этому подданных Вечного Президента учит сформулированное им учение чучхе — альфа и омега северокорейской идеологии.

Загадочное слово «чучхе», ставшее поводом для упражнений в остроумии от Амура до Атлантики, по-корейски означает всего-навсего «самостоятельность». Пока существовал могучий СССР, опираться на собственные силы было проще — Советский Союз был генеральным спонсором Великого Вождя сотоварищи. После распада колосса в КНДР началось десятилетие «трудного похода» — население, за годы социалистического правления привыкшее к полуголодному существованию, в 80-е стало в буквальном смысле умирать от голода. В стране съели всех лягушек и мышей, а Великий Вождь даже объявил, что из солидарности с народом перестает завтракать. Мировое сообщество приготовилось наблюдать агонию антигуманного режима.

Но краха не произошло — более того, лидер Северной Кореи одержал моральную победу над империализмом. Цивилизованные страны оказались не в силах пассивно наблюдать корейский голодомор, который Великий Вождь созерцал с истинно азиатским спокойствием. За последние 20 лет страну, не имеющую полезных ископаемых, энергоносителей и технологий, наводнили неправительственные организации, оказывающие КНДР продовольственную помощь. Тоталитарная власть работе миссий не препятствует — напротив, продовольственный паек корейца состоит в основном из продуктов, доставленных членами этих миссий. Сам великий руководитель тоже не бедствует — продажа химических наркотиков и отпечатанных на государственных машинах фальшивых купюр приносит достойному джентльмену скромный, но стабильный доход.

Made in Russia

«После смерти отца Ким Чен Ир неделю сидел один в кабинете покойного с заряженным пистолетом», — вспоминает в своей книге Фухимото, много лет проработавший у Ким Чен Ира поваром.

Великий Вождь ушел в вечность в 1994 году. Империалисты было воодушевились в ожидании конца режима — в условиях «трудного похода» наследственную передачу власти аналитики оценивали как весьма проблематичную. Тем не менее, она состоялась. Услав на «учебу» несколько сотен политических противников, единоличным правителем КНДР стал Великий Руководитель товарищ Ким Чен Ир.

Но вернемся к японскому повару. Несмотря на то, что подлинность книги в КНДР не признают, она остается одним из немногих свидетельств очевидца о личности и образе жизни одного из самых закрытых в мире руководителей государства.

Своего босса Фухимото описывает как сибарита и любителя суши — особенно из рыбы фугу. Из алкоголя Ким Чен Ир предпочитает японское пиво и французское вино. Великий руководитель отлично управляет автомобилем, ездит верхом и по утрам плавает в бассейне. Любимая одежда Кима-младшего — джампа: нечто вроде пижамы с присборенной сзади курткой. Джампу он сочетает с щегольскими ботинками и узкими черными очками, как у брейк-танцора.

Прическу любимый руководитель носит модную — виски подбривает, а волосы как-то специально всклокочивает — империалистическая пропаганда утверждает, что не без помощи лака. Враги приписывают Великому Руководителю неумеренное плейбойство. Эту версию подтверждает и журнал «Корея», сообщая, что товарищ Ким Чен Ир прекрасно играет в гольф — во время первой в жизни попытки забил мячи во все 11 лунок. Недавно Великий Руководитель бросил курить — врачи заботятся о его здоровье. Здоровье не позволяет Киму также летать самолетами. Путешествовать лидер КНДР предпочитает в автомобиле, а на дальние расстояния, например, в Россию и Китай, — собственным литерным поездом. Так путешествовал и его отец — вагоны, подаренные Ким Ир Сену Сталиным и Мао, выставлены в огромном музее подарков вождям КНДР. Вместе с вазочками от Джимми Картера и Мадлен Олбрайт, ружьем от «Его Превосходительства» президента Путина, переносным холодильником от главы концерна Hyundai, «гидом по финской сауне» от бизнесменов из Хельсинки и еще десятками тысяч экспонатов.

О лидере КНДР говорят, что он унаследовал ценные качества отца — умение лавировать и манипулировать. Играя на чувствах и взаимных претензиях великих мира сего, корейский гольфист и модник в политике чувствует себя вполне уверенно. Беспокоит Ким Чен Ира разве что «недоразвитый придурок, от рождения склонный к преступности», так обычно именуется в корейской прессе президент Буш. Однако против Буша у Великого Руководителя припасен аргумент, сводящий на нет разговоры о близком конце режима.

Придя к власти, Ким Чен Ир провозгласил в качестве новой государственной доктрины политику сонгун — опору на армию. Сейчас армия КНДР насчитывает миллион человек и является пятой по численности в мире. Но не это делает армию гордостью главнокомандующего. В 2005 году Ким Чен Ир официально признал, что на вооружении КНА есть несколько ядерных боеголовок и ракеты «Тэдон-2» российского производства, способные долететь до Сеула, Токио и Окинавы быстрее, чем что-либо подобное долетит до Пхеньяна.

Как решить маленькую проблему под названием «ядерный чемоданчик Великого Руководителя» — не знают ни в Европе, ни в США. Не знают там толком, и откуда у КНДР взялись ядерные боеголовки. В Москве на эту тему много лет бормочут что-то невнятное. Но есть сильное подозрение, что миллионы трудящихся КНДР своим нынешним положением обязаны безвестным сотрудникам компании «Росвооружение», построившим уродливые подмосковные замки на подлинно шикарный откат.

«Книга правителя области Шан»

Вояж в Северную Корею — настоящий «тренажер духа», который психоаналитики должны рекомендовать пациентам, впавшим в меланхолию от осознания жестокости и бездушия капиталистического мира.

Казалось бы, прошло уже много дней с тех пор, когда грустные товарищи Хек, Ци и Ю помахали платочками самолету по имени «пень», а я все еще испытываю ни с чем не сравнимую радость от таких простых вещей, как автомобиль, Wi-Fi, мини-юбка и просто возможность посидеть с книжечкой в кафе.

Книжечка имеет черный переплет и называется «Шан цзюнь шу». Ее автор Гуньсунь Ян — китайский правитель эпохи Циньского царства — знаменит тем, что создал в IV веке до н.э. самое кошмарное государство в человеческой истории. Способ управления людьми, который Гуньсунь Ян описал в своем трактате, называется «легизм» и считается классикой азиатского тоталитаризма. «Шан цзюнь шу» была настольной книгой Чан Кайши и Мао Цзэдуна. Однако единственный правитель, кому удалось буквально воплотить в жизнь свод людоедских законов, — бывший партизан из Маньчжурии, чье тело кажется таким жалким в стеклянном гробу.

Я делаю глоток вкусного кофе и, открыв книжку, начинаю читать:

«Если страна бедна, но направляет усилия на войну, она станет могущественной;

управление людьми должно строиться на понимании их порочной, корыстной природы;

доброта и гуманность — мать проступков; выдвижение на должности добродетельных людей — источник порока;

красноречие и острый ум способствуют беспорядкам; ритуал и музыка способствуют распущенности нравов;

умный творит закон, глупый исполняет его;

тот, кто не донес на преступника, должен быть разрублен надвое, доносчик награждается, как тот, кто в бою обезглавил врага».

Я закрываю книгу, тихо радуясь, что в моей стране пособие для великих руководителей — библиографическая редкость. Пока...

КУБА.

КУДА ПРИВОДЯТ МЕЧТЫ

«...НУ ТАК ВОТ, просыпаемся мы с товарищем в гаванской тюрьме с нереального бодунища. Как сюда попали — убей, не помним. Дверь камеры открывается, входит негритянский «полис» с бумажкой и начинает с понтом читать. И тут до меня доходит, что этот гад на своем корявом инглише зачитывает мой смертный приговор. «В соответствии со статьей такой-то и такой-то УК социалистической Кубы приговорить к расстрелу...» Сначала я подумал, что вся эта бредятина мне снится. Потом мне показалось, что я в аду. Потом стало ясно, что не показалось. Нас заковали в наручники и повели расстреливать. По дороге приговоренные самым пошлым образом закладывали друг друга. Лично я, обливаясь потом, завывал, что ничего плохого не делал. Это все он, а меня надо отпустить, потому что я — хороший. Мой товарищ рыдал. Нас вывели во двор, где стояла шеренга негров с автоматами. Предложили последнюю сигарету. Меня вырвало. Глядя, как по асфальту растекается блевотина, я пытался осознать, что через несколько минут буду трупом. Мне завязали глаза и ткнули мордой в стену. Послышались щелчки затворов и дикий хохот. Чьи-то руки сдернули повязку. Вместо взвода автоматчиков передо мной предстал строй полуголых «кубанит» с подносами, уставленными «мохито». Мент, читавший приговор, ржал в голос. Я бросился душить суку. Пока меня оттаскивали, негр, корчась от смеха, рассказал, как вчера мы с приятелем дали ему 500 долларов — нереальные по местным меркам бабки — и попросили организовать себе качественный расстрел. Каковое пожелание гаванская мусорня и исполнила с мастерством дипломированных массовиков-затейников.

С тех пор я плохо сплю и прошу парикмахера делать мне короткие виски — они полностью седые».

Эту забавную историю я услышала в одном московском клубе. Рассказчик — мирный яппи в галстуке, меньше всего похожий на богему и беспредельщика, — убеждал меня отказаться от глупой затеи отправиться в рискованное путешествие по Кубе. Разумеется, эффекта он добился прямо противоположного. Фальшрасстрел очень органично вписался в хрестоматийный кубинский набор — вечно молодой, вечно пьяный Хемингуэй, секси-бандиты в беретках, ром, коиба размера «Черчилль» и неувядаемая слава самого главного мирового бардака. В общем, не остров, а рай для состоятельных раздолбаев. В учебники по брендингу Куба, безусловно, войдет как блестящий пример создания географического супермифа. Нищее полудохлое полицейское государство многие десятилетия ловит наивных туристов на крючок под названием «настоящая пацанская романтика». В качестве случайной жертвы социалистического брендинга, усугубленного апокрифом про расстрел, на Кубе оказалась и я.

Внутреннее пространство мифа

Некоторый опыт перемещений по миру убедил меня, что единство времени и пространства — это иллюзия. В разных географических точках основополагающие мировые категории ощущаются совершенно по-разному. К этому бывает трудно привыкнуть.

То, что со временем на острове явно что-то не так, становится очевидно сразу, как только вы покидаете обжитое за много часов брюхо «Боинга». Первое ощущение — знаменитое карибское «ни жарко ни холодно». Пропитанный почти девяностопроцентной влагой воздух похож на ванну с пеной. Глубокий вдох — и в легкие проникает упоительная смесь легкой океанской гнильцы, керосина и пряностей. Нестерпимо хочется спать, и вы дремлете в скрюченной позе, устроившись в уголочке вэна всю дорогу до Гаваны. Недобросовестный турист, вы проспали и хайвей, и окраины, так что, когда на ухабе соседский локоть больно тычется под ребра, выталкивая из бархатной черноты сна, вы волей-неволей открываете ошалелый глаз и видите несвежее полотнище-перетяжку с лозунгом. На чистом испанском языке там написано: «Умереть за родину — значит жить». Неходячие часы показывают полдень. Или полночь. Здесь эти подробности никого не интересуют. Время кончилось. Вы — в Гаване.

Havana club

Процесс разрушения материи можно представить в виде череды формул. Можно в виде стихов — с каким-нибудь печальным затейливым размером. Если бы разрушение преподавали как географию или алгебру, факультет стоило бы открыть в Гаване. Прямо на площади Капитолия. Или на набережной Малекон.

Красиво умирать — это искусство. Эстеты и даже целые эстетствующие нации вроде японцев веками оттачивали высокое искусство смерти. Наверное, сэнсэи многое отдали бы за возможность год за годом наблюдать процесс истлевания самого роскошного мегаполиса в западном полушарии.

Гавану очень любят продвинутые европейские архитекторы. Их восторги можно понять. С точки зрения профессионала, столица Кубы представляет собой архитектурный анатомический театр. Руины смертельно элегантны. Обвалившиеся витые балконы, сползающие крыши, пятиметровые двери красного дерева, не ведущие никуда, тротуары, мощенные изразцами. Среди роскошных улиц, превращенных в трущобы, вы ощущаете не только странный восторг и острую жалость к зданиям, но и нечто, с трудом поддающееся формулированию. Дело во времени. Вернее, в отношении к нему.

Гавана — это уникальное место, где стечение скучных геополитических обстоятельств спровоцировало сбой в высшем ходе вещей. Люди, вынужденные всю жизнь бороться с разрушительным действием времени, словно бы вообще перестали его замечать — как будто их и нет здесь, и детей у них нет, и вовсе их не волнует, что стены рассыпались, а треники прохудились. Наплевав на время, аборигены стали сильнее его. В своих величественных трущобах они обитают как пыль в трещинах античных горшков. В городе Гаване вы буквально кожей чувствуете, как порядок вытесняется хаосом. Если пользоваться банальным сравнением музыки и архитектуры, кажется, что здесь в противоестественном симбиозе застыли хоры греческой трагедии и «Кольца Нибелунгов».

Призрак социализма

Впрочем, никакого Вагнера из местных трущоб не доносится. И уж тем более на котурнах оттуда никто не выйдет. Зато из каждой подворотни слышны волнующие звуки мамбы и запах жареного. Вы спросите: what’s cooking? Свининка, друзья мои, аппетитные такие булочки с кусочками мяса. Одна булочка равняется двум упаковкам «имодиума». С питанием на нашем маленьком уютном острове напряженка.

Первое и главное достижение кубинского социализма состоит в том, что в настоящий момент государство в буквальном смысле не производит ничего, кроме сигар и рома. Команданте Фиделю удалось создать у человечества кристальной чистоты образ «острова везения», где все только и делают, что курят, бухают и трахаются. Самое поразительное, что эти лирические представления недалеки от истины. Местному населению просто больше нечем заняться. Любую полезную деятельность пресекает экономика, отрицающая частную собственность, и хрестоматийная негритянская лень.

Десять лет назад, когда перестал существовать Советский Союз и граждане свободной Кубы стали потихоньку помирать с голоду, Фидель решил привлечь в страну туристов. Обшарпанные плакаты с бородатой физиономией, реющей вместо солнца над резвящимися в море туристами, развешаны по всем кубинским дорогам.

На самом деле немудреная агитация имеет глубокий смысл. Команданте действительно, как смог, позаботился о нас с вами. Прежде всего, путем создания невероятно изящной системы стрижки туристического бабла. В подробности вдаваться не буду. Скажу лишь, что если вы белый человек, то вынуждены платить доллар там, где абориген платит песо. Курс 1 к 25. Все понятно? Сопротивляться бесполезно — песо у вас никто не примет, потому что за местные деньги, полученные из рук белого человека, кубинец получает то ли десять лет тюрьмы, то ли двадцать пять. Такая же судьба ждет хозяина «Бьюика Ривьера» 1958 года, если он попытается покатать вас на этой упоительной штуковине. Турист должен передвигаться не на частной «американе», а на государственном «Пежо 306» — 20 баксов километр. При этом средняя зарплата в стране — 4 доллара. В общем, что-то видится родное, хотя и хорошо забытое. Разумеется, голодное нищее население, получающее манку по карточкам, времени даром не теряет, пытаясь надурить вас там, где государство по недосмотру ослабляет хватку. Поэтому несколько главных кубинских правил: не покупайте сигары нигде, кроме государственных магазинов, — вам непременно продадут поддельные; не соблазняйтесь дешевизной веселящих веществ — это будет мел; не вступайте ни в какие коммерческие отношения с аборигенами — вас обманут.

Обуть турика — любимая местная забава, при том что общий уровень преступности в Гаване весьма незначителен. Полицейских здесь больше, чем проституток, и в конфликты с ними — полицейскими — вступать не рекомендуется. Их действия столь же предсказуемы, как настроение бальзаковской кокетки. Во всяком случае, имея возможность близко познакомиться с кубинской полицией, могу сказать, что, даже выпив восемь литров рома, не рискнула бы заказывать этим ребятам собственный расстрел. Могло бы выйти слишком натурально.

Мучача forever!

Бывший гражданин города Осиповичи, а ныне обладатель американского паспорта по фамилии Раппапорт живет в кубинской деревне уже три месяца. Он отлично знает, что нарушает закон Соединенных Штатов, строго запрещающий американским гражданам появляться на кубинской территории и тем самым поддерживать нелюбезный президенту Бушу режим. Но Эдик Раппапорт ничего не может с собой поделать. В деревеньку под Сантьяго-де-Куба он приезжает уже в третий раз. Местные жители искренне любят его за щедрость и с проворностью азиатских драгдилеров подгоняют ему каждый день по новой «мучаче». Американец Раппапорт — профессиональный секс-турист.

Кубинская женщина — это очень красиво. Разумеется, трудно удержаться от цинизма, описывая то, что тебе ежеминутно пытаются втюхать наряду с фальшивой сигарой и юбилейными монетами. И, тем не менее, единственное, чего не коснулась костлявая рука социализма, — это генетический материал. Барышни всех цветов — от мокко до шоколада — хрупкие, как масайские скульптурки, но с правильными округлостями, испытывают к белым мужчинам искреннюю приязнь. Проституция здесь не бизнес, а скорее образ жизни. А в провинции еще и шанс не подохнуть с голоду. Рядом с деревней, где обитает сластолюбец Раппапорт, стоит покосившийся лабаз, торгующий джинсами. Джинсы стоят 16 долларов. Именно в такую сумму рачительному американцу обошлась неделя, проведенная с 18-летней кубинкой фантастической красоты. Еще он ее кормил.

Разумеется, такое положение вещей не может оставить равнодушным цивилизованный мир. Еженедельно на Кубу прибывают чартеры, под завязку набитые бодрыми итальянскими дедушками. Американцы проникают на запретный остров через Багамы и Ямайку и отрываются по полной, понося на чем свет стоит политкорректность вместе с долбаным харасментом.

Соотечественники тоже времени даром не теряют. Кубинки русских любят, поскольку в отличие от скаредных макаронников наши денег не жалеют. Из уст в уста передаются святочные истории о том, как богатый русский полюбил мучачу и увез ее в свою страну на железной птице. Удрать с Острова свободы — розовая мечта каждого аборигена. Поэтому, будь вы хоть неказистый итальянский дедушка, хоть японец, с точки зрения местной барышни, вы — потенциальный Санта-Клаус.

Мужское население острова тоже смекнуло, что торговать телом — занятие куда более приятное, чем горбатиться на заводе. В тренажерных залах и на курсах английского будущие жиголо что есть мочи приобретают товарный вид. Усилия не пропадают даром — рынок мужских секс-услуг стремительно осваивают самостоятельные женщины из Европы. По утрам на террасах кубинских кафе можно наблюдать трогательную картину: плотная немецкая hausfrau с материнской нежностью наблюдает, как ее мускулистый негр поглощает жареные сосиски. Лицо «большой ма» так и светится довольством и нежностью. Домой она явно уедет отдохнувшей. Равно как и тихий американец из-под Сантьяго.

Советы бывалого

Самое глупое, что можно придумать, — это отправиться на Кубу смешанной толпой мальчиков и девочек, без определенных целей. Разумеется, именно так мы и поступили. Наша разношерстная группа болталась по острову почти две недели, хохоча, ругаясь и старательно делая все плохое, что попадалось под руку. Не могу сказать, что это был самый приятный и комфортный отдых в моей жизни. Действо скорее напоминало поход с палатками на поиск фашистских мин под деревней Большой Лом. Зато на вопрос «А надо ли ехать на Кубу?» могу честно и со знанием дела сказать: пока Фидель жив, тратить несколько тысяч долларов на знакомство с карибским социализмом стоит только в том случае, если вас не смущает перспектива недельку-другую просуществовать по законам «планеты обезьян».

Тех же, кто способен по достоинству оценить живописнейшие в мире проявления разрухи и бардака, ожидает обещанная награда: восхитительный Caribian Club по 7 долларов за бутылку, негритянка по цене брюк и уверенность в том, что вас не мучает ностальгия по советскому прошлому. Более того, вы никогда в жизни не согласитесь в него вернуться. Даже под страхом расстрела.

Путешествовать по Кубе — занятие в принципе несложное и приятное. Главное, заранее запастись путеводителем с картой автомобильных дорог. На острове такую карту достать трудно: расположение магистралей — страшная военная тайна. Что поделаешь, социализм.

Секс-туризм — пожалуй, единственное, ради чего стоит тратить 10ОО долларов на билет Москва — Гавана. «Бонита-кубанита» — тренд, пользующийся широкой популярностью у мужского населения во всем цивилизованном мире.

Любители экстремальных путешествий могут воспользоваться услугами «частного жилого сектора» — так называемых casa particular. Адреса есть в путеводителе Lonely Planet,. Машина напрокат обойдется минимум 90 долларов в сутки. Деньги менять необязательно — доллары принимают повсеместно и с удовольствием. В провинции следует внимательно приглядывать за имуществом. Не стоит пользоваться услугами, которые навязывает местное население, — за доброжелательностью аборигенов, как правило, скрывается корысть.

Главная кубинская «хургада» называется «Варадеро» и находится примерно в 150 км от Гаваны. До революции это было самое фешенебельное место отдыха на Карибах. Здесь стояла яхта Аль Капоне. Лучшие люди Соединенных Штатов нюхали кокаин в местных борделях. Сегодня от былых прелестей остался только сияющий белый песок, очень красивое море и пара перестроенных колониальных гостиниц. Отдых на уровне европейских трех звезд.

ПОСЛЕДНЕЕ КИТАЙСКОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

У синологов существует остроумное толкование склонности китайцев подделывать все и вся. Якобы изготовителями фальшивок руководит не только жажда наживы, но, во-первых, китайское представление о загробном мире как о сумме ненастоящих вещей и, во-вторых, удивительная восприимчивость к иллюзионистской технике.

Китайцы — талантливые фокусники. Доказательством этому являются не только знаменитые опера, цирк и лжечемоданы Louis Vuitton, но и удивительная способность нации к мифотворчеству. В этом смысле собрание небылиц и глупостей, которое составляют знания среднестатистического белого человека о «стране Дракона», является безусловной творческой удачей китайцев. Чтобы начать понемногу отделять истину от рисовой лапши, которую вешают вам на уши, в Китае следует провести, по крайней мере, несколько лет. Исходя из собственного опыта, могу сказать, что двухнедельного блицтрипа хватает ровно на то, чтобы честно признаться — я знаю о Китае ровно столько, сколько писатель Борис Заходер о лисе — «ничего, и то не все». Поэтому рассказывать буду в стилистике военного репортажа: то есть только о том, что видела собственными глазами, трогала руками и т.д. Отступление от жанра чревато искушением исследовать китайскую модель с точки зрения геополитики, культурологии и прочих изящных наук. А это и есть любимый китайский фокус. В тот момент, когда новоиспеченный аналитик надувает щеки, дабы с умным видом порассуждать о «матричном сознании» и «желтой угрозе», за его спиной материализуется хитрая узкоглазая физиономия. Чайным цветком распускается довольная улыбка: я неплохо втюхал тебе этот бренд, чувак, и, похоже, ты снова купил фальшивку.

Пекинские джунгли

За три минуты шофер «Мерседеса» S-класса по прозвищу Якудза успевает создать на пекинском шоссе примерно семь аварийных ситуаций, не считая попытки сбить старушку на велосипедной дорожке. Невозмутимый Якудза не то чтобы идиот — наоборот, ездит китаец отлично, — просто на номерах нашего «Мерседеса» красуется красный «консульский» иероглиф, и поэтому мы вынуждены даже без особой необходимости подтверждать собственную крутизну, а дорожная полиция Пекина — делать вид, что «Мерседеса» не существует.

Мы ползем в длиннющей пробке, забившей пятиполосное шоссе, и в полном обалдении наблюдаем раскинувшееся вокруг экономическое чудо. Виды из окна недвусмысленно свидетельствуют о том, что 13-миллионный город с мавзолеем Мао посередине только что пережил ковровую бомбардировку и теперь спешно восстанавливается. Строительство ведется буквально на каждом пятачке. В серое дымное небо уходят стрелы гигантских кранов и металлические скелеты небоскребов. Под ними суетятся бульдозеры, срывая все, что мешает великой стройке. Небоскребы одинаковы и уродливы до тошноты. Однако невооруженным глазом видно, что возводятся они с помощью супертехнологий, позволяющих достичь невиданных темпов в уродовании городского пейзажа. Зрелище настолько фантастично, что, кажется, будто новый Пекин строят вовсе не китайцы, а какие-то специально обученные зеленые человечки, не знающие отдыха и сна.

Впрочем, генеральному секретарю ЦК Коммунистической партии Китая товарищу Ху Цзиньтао вызывать зеленых человечков нет никакой необходимости. На вверенной ему территории проживает 1 миллиард 300 миллионов граждан. Что означает это число? Во-первых, оно означает, что шанс любого жителя планеты Земля родиться китайцем оценивается примерно как 1 к 4. Во-вторых, что город Пекин может испытывать недостаток в чем угодно, только не в дармовой рабочей силе. Нет никаких сомнений, что генеральный план превращения китайской столицы в помесь Шанхая с Куала-Лумпуром к Олимпиаде-2008 удастся его амбициозным авторам на сто процентов. А жаль.

«Ролекс» и «косорыловка»

Если меня разбудить ночью и прошептать над ухом слово «Пекин», я вспомню отнюдь не башенные краны и стальные мышцы скайскреперов. Я вспомню храм Неба ледяным зимним утром и людей с кистями на манер малярных, которые выводят водой на асфальте танские стихи. Тонкая кисть — и асфальтовая поэзия испаряется в считанные минуты. Кисть потолще — и ледяные иероглифы гордо сияют на январском солнце. Я вспомню старинный район Шичахай, что за Запретным городом — бывшей резиденцией императора, синюю глазурь черепиц и маленькое замерзшее озеро.

И конечно, я вспомню пекинские рестораны. Еда в Пекине — отдельная тема, для которой слов недостаточно, нужны окказиональные междометия. Скажу только, что с наслаждением поедая бесчисленных пекинских уток, морских ежей, глазированных черепах, маринованных трепангов и прочих вкуснейших гадов, я мучилась двумя вопросами — почему перед дружественным народом не стоит проблема ожирения и как я теперь переступлю порог московского заведения под названием «китайский ресторан». В Пекине еда — культ во всех смыслах, а ужин — вообще священный ритуал, который аборигенам заменяет радости ночной жизни. Кто, где и с кем ужинает, китайцы начинают выяснять друг у друга по мобильным телефонам уже с утра. Часиков в семь большими компаниями они приходят в рестораны и заказывают очень много еды. Трапезу китайцы часто сопровождают водкой — ясное дело, китайской. С выпивкой им не повезло — и дело не в качестве алкоголя: сорокаградусная китайская «косорыловка» хотя с непривычки пахнет довольно странно, тем не менее вполне качественная, — трагедия китайцев заключается в том, что они очень любят выпивать, но пить при этом совершенно не могут. В этом смысле китаец устроен на манер алеута — его организм не воспринимает алкоголь. Это экзистенциальное противоречие китайские производители преодолели, разлив популярную местную водку эргатоу в тару под названием «ладошки» — плоские бутылки-фляжки по 200 мл. Одна «ладошка» — и китаец готов: веселится как ребенок, стучит стаканом об стол и громко хохочет. Колориту в таких случаях добавляют статусные аксессуары: «ролекс», дорогой костюм и съехавший на сторону галстук.

Алкоголь не только веселит китайца, но и спасает от холода. Несмотря на экономическое процветание, отапливать зимой жилые помещения в Пекине как-то не принято. Так что посетители ресторана начинают трапезу в пуховиках и пальто, испуская драконий пар изо рта, и разоблачаются лишь по мере увеличения количества «ладошек».

Я, тоже в пальто, допытываюсь у своего собеседника — русского бизнесмена, живущего в Китае уже 12 лет, — почему китайцы так хотят, чтобы я слегла с двусторонней пневмонией. И получаю резонный ответ: «Они считают — зачем топить, если можно тепло одеться?» Эту фразу можно считать началом моего неформального знакомства с извилистым китайским менталитетом.

А первый шаг, как известно, начинает дорогу в тысячу ли.

Конфликт цивилизаций

Один немецкий синолог заметил: «Китай — это цивилизация, притворяющаяся страной». Когда мне задают вопрос — на что похож Китай, — я честно отвечаю: ни на что не похож. Мне удалось побывать в четырех китайских местах — Пекине, Шанхае, Гонконге и Макао, и могу сказать, что эти места, на взгляд иностранца, не имеют между собой ничего общего за исключением иероглифов на вывесках и официального диалекта «мандарин». А если углубиться в особенности политического и экономического устройства Китая, то в перегретом мозгу начинают звенеть тревожные колокольчики.

Во время моего путешествия в Китай случилось несколько примечательных событий. Родился 13ОООООООО-й младенец. ВВП достиг 1,65 трлн. долларов. В Пекине начали строительство самого высокого в мире здания — пока рекорд принадлежит Тайваню. В Гонконге прошла международная Fashion Week. В рамках общенациональной кампании по борьбе с азартными играми был задержан государственный чиновник, проигравший в казино 400 тысяч долларов. Несколько тибетских монахов были арестованы за сочинение антикитайских стихов. В тюрьме была казнена женщина-наркокурьер. Перед казнью ей сделали аборт — китайское законодательство запрещает казнить беременных женщин. В принципе этих фактов вполне достаточно, чтобы представить себе, откуда берутся разговоры о «желтой угрозе», европейский здравый смысл подспудно отрицает саму возможность существования экономической супердержавы, имеющей все признаки полицейского государства. Китай представляется опасным, во-первых, своей непредсказуемостью. Во-вторых, тем, что процессы, происходящие в стране, до конца не понятны. Никакой аналитик до сих пор толком не объяснил механизм «экономического чуда».

Дело чести

На первый взгляд все предельно просто. Новая экономическая история Китая началась в 1979 году, когда «архитектор реформ» Дэн Сяопин выдвинул лозунг: «Быть богатым — дело чести». А затем одним махом нивелировал противоречие между социалистической системой и либеральной экономикой, сказав: «Какая разница — черная кошка или белая, лишь бы ловила мышей».

На призыв Дэна первыми откликнулись «хуацяо» — китайцы, живущие за пределами Китая, — именно богатые китайские эмигранты первыми вложили деньги в свою страну. По мере того как Компартия проводила политику «открытости», постепенно давая миру понять, что второй «культурной революции» не ожидается, а китайская экономика демонстрировала стабильный рост, страна стала одним из самых привлекательных объектов для инвестиций. Благодаря дешевизне рабочей силы Китай превратился в мастерскую мира, где легально, полулегально и вообще вне всякого закона отшивается и собирается львиная доля того, что мы носим, смотрим и слушаем. Сегодня Китай — третья в мире страна по объему экспорта после Японии и США. Здесь шьют треть производимых в мире костюмов и сумок и собирают треть цветных телевизоров. Темпы роста экономики таковы, что сегодня их вынуждены искусственно снижать. Однако риск перегреть рынок меркнет перед риском грандиозного социального взрыва. На фоне невероятного экономического процветания сотни миллионов крестьян имеют доход менее 100 долларов в год. Для Китая это тревожные показатели — историю страны не раз менял именно беспощадный крестьянский бунт. Амплитуда социального расслоения особенно хорошо ощущается в крупных и процветающих китайских городах.

Бар «Гламур»

Возьмем, например, город Шанхай. По сравнению с Пекином Шанхай — супермегаполис, азиатский Париж и оазис гламура. Именно здесь живут большинство миллионеров народной республики. Фиолетовые «Ламборгини» и седьмые модели «Бао Мао» (в Китае BMW именуется «благородный конь») встречаются на здешних хайвеях чаще, чем в Москве. Бизнесмены арендуют пентхаусы, одевают точеных секретарш с тремя иностранными языками в Gucci и Chanel (настоящие) и возводят в офисах собственные статуи на манер монументов председателю Мао. Из аэропорта Пудун в город вас везет поезд на магнитной подушке со скоростью 430 км в час. Недавно закончено строительство шанхайской трассы «Формулы-1». При этом Шанхай — изумительно приятное и уютное место с богемной и трагической колониальной историей. Здесь пели Вертинский и Шаляпин, шпионили Рихард Зорге и Мата Хари. В Шанхае находится единственный в мире небоскреб, который японцы во время войны превратили в концлагерь, отключив канализацию и электричество. Романтическое словосочетание «шанхайский притон» до сих пор волнует любителей приключений. И они не ошибаются — несмотря на коммунистическую чистоту нравов, в этом городе найдутся ночные заведения, напитки и вещества на любой вкус и кошелек. Подобно Пекину, Шанхай тоже активно строится. Только в отличие от столицы стройка здесь происходит без истерики и со вкусом. Уже восстанавливаются старинные, когда-то впопыхах снесенные кварталы — в рамках программы по привлечению туристов. Еще недавно в Шанхае почти не было преступности: ее создали сезонные рабочие, которых во множестве привлекает сюда частный строительный сектор.

Средняя зарплата китайского сезонного рабочего — около 100 долларов. Однако за свое место он держится зубами и ногтями, потому что это место в любой момент готовы занять миллионы таких, как он, скитающихся по всей стране в поисках хоть какого-нибудь заработка. Численность мигрирующей «трудармии» в Китае по статистике превосходит любые известные в истории переселения народов. А теперь вот вам небольшое упражнение на развитие социальной ответственности: сидя в баре Glamour города Шанхая в окружении китайских моделей в Prada и Marc Jacobs, представьте себе, что находитесь в центре авторитарного коммунистического государства, по дорогам которого скитаются десятки миллионов оборванных, нищих и абсолютно бесправных людей.

Свой экономический скачок китайцы называют «прыжком дракона». Если неполиткорректно продолжить метафору, можно сказать, что у китайского дракона имеется гордо поднятая огнедышащая голова и большая неповоротливая... сами понимаете что. Способна ли эта несбалансированная химера перекроить геополитическую карту мира — вопрос, над которым бьются западные футурологи и экономисты. Однако лично мне не давала покоя другая китайская загадка.

«Все украсть нельзя!»

В Китае государство и бизнес — сиамские близнецы-братья. Бизнесмен и госчиновник находятся в контакте еще более интимном, чем в родном отечестве. Если ты не занес кому надо — не дадут даже сшить телогрейку, не то что строить завод. Китайская коррупция — явление столь же исторически сложившееся и органичное, как, например, манера есть палочками. Существуют даже специальные понятия «деструктивная» и «конструктивная» коррупция — то есть взятка, отправленная чиновником в «чулок» или вложенная в экономику. Возникает вопрос: как при таком уровне коррупции и взяток они ухитряются иметь самую быстрорастущую в мире экономику, обеспечивать весь мир барахлом и покупать треть корпорации IBM?

Нервных и экономически образованных просьба следующий абзац не читать. Потому что в нем будет раскрыта страшная тайна китайского экономического чуда для чайников, которые, как и автор этих строк, понятия не имеют, кто такие мистер Доуджонс и мистер Никкей. Ниже приводится мой диалог с авторитетным специалистом по Китаю, прожившим в Пекине и Гонконге более 10 лет.

«Я: Почему у китайцев все работает, а у нас нет?

Китаист: Потому что все украсть нельзя.

Я: Почему нельзя? У нас же украли.

Китаист: Понимаешь, в Китае нет «недр». Поэтому нельзя просто сесть на трубу и качать нефть. Перед тем как что-нибудь украсть, это «что-нибудь» нужно как минимум сделать. Например, тапки сшить. А потом еще продать. И только тогда можно начинать воровать».

Китай превыше всего

Слово «вещь» в Китае обозначается иероглифами «дун си» — «пришла с востока, ушла на запад». Это значение многое объясняет. Перефразируя профессора Преображенского, экономическое чудо у китайцев не в сортирах, а в головах.

История китайской цивилизации насчитывает 5 тысяч лет. Ну и что, скажете вы, греки, например, тоже древний народ, а IBM пока не покупают. С древними греками у китайцев действительно есть кое-что общее. Историки называют это явление этноцентризмом.

Эллины, как и обитатели Срединной империи, полагали, что территории за пределами их высокоразвитого государства населены исключительно варварами. Разница в том, что за последние две тысячи лет греки от этого сокровенного знания отказались, а китайцы — нет.

Это не означает, что китаец — ксенофоб. Наоборот, иностранец китайцу любезен, во-первых, как источник наживы и, во-вторых, как зеркало, с помощью которого можно заниматься самолюбованием. Просто Китай для китайца превыше всего. И это не метафора. На этом принципе, кстати, базируется пресловутая социальная ответственность бизнеса. Не случайно «хуацяо», китайские эмигранты, в 80-х годах бросились вкладывать деньги в свою страну, как будто сто лет сидели на низком старте. Кстати, приветствие, которым при встрече обмениваются «хуацяо», с китайского переводится как «Мы все сыновья Желтого императора». Китайские богатые — за редчайшим исключением — и мысли не допускают о том, что из страны можно вывозить капиталы. И дело тут не только в доблестной работе китайских спецслужб.

Нам — людям, для которых понятие «родина» часто означает то, с чем хочется поскорее расстаться, — абсолютно непонятно, как может гражданин доверять свои деньги и благополучие государству, в котором еще тридцать лет назад происходил кровавый бред под названием «культурная революция».

Ли Кашин — самый богатый китаец, чье состояние оценивается в 12,4 миллиарда долларов, живет в Гонконге. Ли мог бы купить «Челси», десяток стометровых яхт и островов, но предпочел построить университет, больницу и дом для престарелых в своем родном городе Чжаочжу. При этом ему никто не выкручивал руки и не пытался предъявить миллионные налоговые претензии. Просто из окон дома для престарелых в Чжаочжу видно городское кладбище, где Ли завещал себя похоронить. В интервью журналу «Шпигель» миллиардер сказал: «Опавшие листья должны вернуться к своим корням».

Кунгфу в матрице

Гордость Китая составляет не только его история. Китай — родина нескольких важнейших для мировой культуры религиозных, философских и этических систем. Одна из самых знаменитых — учение Конфуция, в котором культурологи видят одну из причин современного китайского реванша.

В V веке до нашей эры Конфуций, или, по-китайски, наставник Кун, сделал любопытное наблюдение: «Мы так мало знаем о нашей жизни на земле, что нет смысла ломать голову над тем, что происходит после смерти. Поэтому давайте думать о том, как нам наилучшим образом обустроить существование в этом мире». В полном соответствии с этим рассуждением наставник Кун создал этическое учение, которое есть не что иное, как довольно подробная инструкция, объясняющая, как благородный муж должен вести себя в тех или иных жизненных обстоятельствах. При этом Конфуций вовсе не пытался отвечать на проклятые вопросы, мучившие сначала античных, а затем средневековых европейских философов: кто мы, откуда и куда идем? Китайский мудрец полагал, что откуда бы ни пришел «цзюнь цзы» — «бескорыстный рыцарь безупречной морали», его задача:

— всегда исполнять долг — «и»,

— проявлять гуманность — «жэнь»,

— соблюдать нормы общения — «ли»,

— проявлять почтение к старшим в семье — «сяо».

А учитывая, что государство по Конфуцию есть большая семья, перед нами не что иное, как действующая модель идеального общества, построенного без участия высших сил.

Председателю Мао Конфуций здорово не нравился, вероятно из ревности, так как у Мао был свой план создания «нового человека», по сравнению с которым почтенный «хомо конфуциус» предстает экстремистом и беспредельщиком. Как бы то ни было, после смерти Мао китайские коммунисты Конфуция снова зауважали. Новые китайцы мечтают отдать детей в «конфуцианские школы», а на родине наставника в городе Цюйфу умельцы торгуют водкой под названием «Спиртной напиток семьи Конфуция».

За две с половиной тысячи лет конфуцианство оказало несомненное влияние на предков современного китайца. Неутомимый строитель капитализма добросовестен, трудолюбив, ставит интересы коллектива выше личных и вынослив, как вол. Короче говоря, не человек, а предмет несбыточных грез HR-отделов западных корпораций, которые злые антиглобалисты давно сравнивают с матрицей, отрицающей человеческую индивидуальность. Продолжая сравнение, можно сказать, что конфуцианская ментальность в отличие от западной никакого священного ужаса перед идеей матрицы не испытывает. Наоборот, элементы корпоративной системы: презумпция общего над частным, четкая иерархия, беспрекословное подчинение и самоидентификация в качестве винтика огромной машины — являются базовыми ценностями для Китая. Так, может быть, не случайно именно в эпоху корпораций произошел великий китайский прорыв?

Я не знаю, завоюет ли Китай мир. Мне неизвестно, победят ли подданные Желтого императора Америку и велика ли угроза ползучей китайской эмиграции для России. Наверное, я еще подумаю об этом. А пока я закрываю китайский ноутбук «макинтош», меняю китайские джинсы «левис» на пижаму с драконами и усаживаюсь смотреть новости ВВС по китайскому телевизору «Филипс». Телевизор в моей комнате стоит в левом углу у окна, именно так, как предписывает фэн-шуй — древнее китайское искусство захоронения мертвых.

КОЛОНИЯ СТРОГОГО РЕЖИМА.

СПЕЦРЕПОРТАЖ ИЗ БИРМЫ

«По-моему, ты можешь туда не ехать. Репортаж уже готов», — философски заметил главный редактор, услышав от меня некоторые подробности жизненного уклада государства Мьянмар. Честно говоря, я и сама с трудом верила, что подобный бред может существовать в реальности.

Географическая справка звучала как начало дурного «фэнтези».

На мировой карте непроизносимый Мьянмар появился сравнительно недавно. Лет десять назад правящая в стране хунта с какого-то перепугу решила перевесить вывески. Так Бирма превратилась в Мьянмар, что создало определенную геополитическую путаницу, однако никак не изменило сути вещей. Страна, много лет управляемая генералитетом, по-прежнему остается одним из самых изолированных государств мира. Туризм официально не запрещен и даже как бы приветствуется. На самом деле 90 процентов территории полностью закрыты для иностранцев. Мобильные телефоны ввозить нельзя — их в обязательном порядке отбирают на границе. Военное правительство контролирует только часть территории — в горных районах племена, не подчиняющиеся никому и ничему, обихаживают маковые плантации на радость мировым наркокартелям. По неофициальной статистике, Мьянмар — второй после Афганистана мировой поставщик опия-сырца. На мой вопрос — а нельзя ли из чистого журналистского любопытства взглянуть на колосящиеся наркодоллары — бывалые путешественники отвечали в том смысле, что взглянуть-то, может, и можно, но в последний раз. Пристрелят либо обдолбанное козье племя, либо правительственные войска. Причем у последних будут вполне законные основания.

Если честно, не особо я и рвалась на эти маковые делянки. Впереди была неделя восхитительного колониального гламура. В гавани города Мандалай ожидал белый пароход компании Orient Express, на котором мне предстояло открывать сезон навигации на реке Иравади.

Учет бухгалтеров

«Да, я — бухгалтер!» — вдохновенно заливала я маленькому бирманскому пограничнику, загадившему мой паспорт несколькими синюшными печатями. Не то чтобы мне хотелось преувеличить собственную значимость, просто в моих въездных документах значилось «accountant», потому что журналистов в Мьянмар не пускают. Организаторы поездки просили не брать с собой даже визиток, чтобы не вызвать подозрений при личном досмотре.

Однако слухи о тотальном шмоне в аэропорту столичного города Янгона (бывший Рангун) оказались сильно преувеличенными — в багаж никто даже не заглянул. Зато прямо в лицо светили какой-то допотопной лампой и снимали на камеру. После паспортного контроля из темноты выступил улыбчивый человечек в юбке. В одной руке он держал табличку с моим именем, в другой — запрещенный мобильный телефон.

— А мисс Соколова, — приветливо залопотал по-английски абориген, — приехали писать о нашей красивой стране Бирме!

Так мое бухгалтерское инкогнито отправилось псу под хвост.

— А откуда это у вас мобильный телефон? — иезуитски поинтересовалась я.

Взгляд мужчины в юбке исполнился печальной мудрости:

— Для иностранцев запрещены. А нам можно. Только стоят дорого. Этот, например, — он ткнул в свой довольно примитивный корейский аппарат, — две тысячи долларов.

Я подумала, что ослышалась.

— А эта машина стоит 50 тысяч долларов, — гордо сообщил гид, распахивая дверцу «Мерседеса» 124-й модели, 1991 года выпуска.

Оказалось, что телефон с «Мерседесом» являются последствиями бирманского экономического чуда. Против Мьянмара действуют санкции, которые военному правительству только на руку — почти любой импорт и экспорт и так официально запрещен. Немногочисленный столичный автопарк состоит в основном из 10—15-летних автомобилей. Провинция передвигается на допотопных военных джипах, вонючих грузовичках и гужевых повозках. Среди утлого автохозяйства особенно внушительно смотрятся сверкающие генеральские «Ленд-Крузеры» по 200 тысяч долларов за штуку. Ответ на законный вопрос «Откуда бабки?» колосится на якобы не контролируемых территориях. Впрочем, недавно под давлением международных организаций Мьянмар торжественно принял на себя обязательство скосить на фиг все маковые поля не позднее 2005 года. В день. Правда, местные наркобароны про это пока не знают.

Мокрое место

Главными достопримечательностями города Янгона путеводители называют огромную золотую пагоду Суле и Посольский квартал, сплошь застроенный утопающими в зелени колониальными особняками. На самом деле, главная янгонская достопримечательность — климат. То, что «стопроцентная влажность» — не метафора, а четвертое состояние вещества, понимаешь сразу, как только оказываешься за пределами кондиционированного автомобиля.

Я вдохнула — и почувствовала, что тону. В ноздрях была вода. Вода была повсюду: над головой, под ногами, в губчатых листьях растений. Вместе со мной на дно опускался целый город: нищие постройки окраин и великолепные старые особняки были покрыты одинаковыми потеками линяющей краски. Казалось, сам воздух вдруг сделался жидким, и, чтобы вдыхать эту жидкость, нужны не человеческие легкие, а двоякие рыбьи жабры. В роскошном саду отеля-бутика Pan Sea, под сенью огромной и странной зелени, что-то странно плескалось и хлюпало, и было слышно, как крупные капли ударяются о воду бассейна — хотя дождь не шел. Вернее, он образовывался прямо из воздуха и этим воздухом был.

Сидя на темной террасе в ожидании, пока повар-француз подаст морские гребешки, особенно удавшиеся ему в этот вечер, я вдруг увидела, как в кустах за бассейном мелькнул длинный рыжий хвост. В следующее мгновение из-за куста глянула хитрая рыжая морда. «Мангуст!» — вдруг сообразила я и ткнула сигарету в молниеносно подставленную слугой пепельницу из высокопробного серебра. Страна Бирма начинала мне нравиться.

Водные процедуры

На следующее утро на маленьком самолетике «Фоккер» участники будущего круиза отбыли из города Янгона в город Мандалай — бывшую древнюю столицу Бирмы. По дороге из аэропорта в гавань я тихо дремала на автобусном сиденье под мерный бубнеж нашего гида по имени Сан. Среди прочего Сан сообщал: «Мы, бирманцы, бываем понедельничные, вторничные, пятничные и т.д. В зависимости от дня рождения мы выбираем себе имя и жену. Например, понедельничным нельзя жениться на четверговых...» Дальнейшие подробности затейливого семейного уклада аборигенов от меня ускользнули, потому что в автобусе вдруг началась паника — все повскакали с мест, хватая фотоаппараты. Я взглянула в окно, и чуть не упала с сиденья: мы ехали по воде.

Мутно-желтая жижа плескалась почти на уровне автобусных окон. Мимо проплывали джипы с хунтой, допотопные грузовики, военные «Ленд-роверы» и какой-то совсем уже невообразимый транспорт с открытыми двигателями и торчащей кверху трубой. По обочинам люди на велосипедах ловили рыбку. Управлял всем этим фантастическим действом регулировщик с полосатой палкой и в белой каске, стоящий по грудь в воде. Все участники заплыва, кроме, пожалуй, туристов, махали нам руками и широко улыбались, словно происходящее доставляло им несказанное удовольствие.

— Такого наводнения в Бирме не было уже тридцать лет, — сообщил нам Сан. — Вода в Иравади поднялась на 25 метров.

Что это значит, мы поняли только тогда, когда увидели реку. Хотя «рекой» это можно было назвать с большой натяжкой. Тонны вспученной, мутно-желтой воды залили пологие берега на несколько километров. Кое-где из воды торчали верхушки деревьев, пальмы с кокосами и маковки пагод. Сильное течение волокло утлые стены и крыши соломенных хижин. На ржавых баржах, намертво пришвартованных у заболоченных берегов, сидели местные жители, наблюдая, как их дома уносятся прочь. Среди этого жидкого апокалипсиса возвышался громадный белый пароход. На борту сияли золотые буквы Road to Mandalay.

Корабль

Road to Mandalay — один из самых экзотических проектов компании Orient Express. Бывший рейнский пароход, отреставрированный и стилизованный под колониальный отель, курсирует по Иравади уже несколько лет — с тех пор, как военные власти официально разрешили в Бирме туризм. На корабле живет почти сто человек команды, которую возглавляет загадочная французская женщина изумительной красоты. Как и вверенный ей персонал, мадам Карима девять месяцев в году не покидает корабля. На вопрос, зачем так жить, если тебе 35 лет и ты — красавица, Карима вежливо улыбается и ничего не отвечает. По меркам Orient Express, чьи отели и поезда знамениты поистине сумасшедшей роскошью обстановки, наш корабль выглядит вполне обычно. Но если принять во внимание, в какой мы стране находимся, Road to Mandalay получается круче, чем Queen Mary. Чтобы ввезти сыр и вино из Франции, рыбу из Австралии, говядину из Новой Зеландии, надо потратить совершенно неадекватное результатам количество времени и денег. То же самое относится и к уровню сервиса. Для Orient Express — круизы по Бирме проект скорее имиджевый, чем коммерческий.

Тем не менее, для человека, привыкшего к определенному уровню комфорта, Road to Mandalay — это единственный способ увидеть страну, самостоятельное путешествие по которой помимо серьезных бытовых неудобств чревато проблемами с местными властями. Большинство моих попутчиков представляли собой публику именно этого сорта. Больше всего наше удивительное общество напоминало список действующих лиц романа Агаты Кристи. Родовитое немецкое семейство, романтические рестораторы из Каракаса, торговец антиквариатом с Гаваев и почему-то сразу пять психоаналитиков: из Мексики, Америки, Перу и черт знает откуда еще. Пестрая компания уже на третий день ужинала за огромным сдвинутым столом кают-компании, потребляя красненькое из корабельных запасов, беспрестанно хохоча и обмениваясь впечатлениями по поводу дневных вылазок на берег. А обменяться было чем.

Будда-бар

Государственное устройство Бирмы по-своему восхитительно. Симбиоз буддизма и хунты породил совершенно особенную форму бытия, в существование которой не веришь, пока не увидишь собственными глазами. В результате насаждения социалистических форм хозяйствования население нищенствует в прямом смысле слова. Несмотря на один из самых низких в мире уровней жизни, Бирма — страна почти стопроцентной грамотности. Читать и писать учат в монастырях, которые выполняют роль не только хранителей древнейшей культуры, школ и общежитий, но даже гостиниц. Путешествуя по стране, бирманцы не останавливаются в отелях, а просятся к монахам на постой. Такое положение вещей вполне устраивает военные власти. Население само кормится, одевается и обучается грамоте. Кроме того, свойственный буддийскому канону глубокий пофигизм исключает активные формы протеста против существующего строя. Последние студенческие волнения были жестоко подавлены в Бирме в 1989 году — именно тогда в стране прошли первые и последние выборы, где с огромным отрывом победила партия Оппозиционная Демократическая Лига, которую возглавляла дочь основателя независимого от англичан государства Бирма — генерала Аунг Сана. Увидев, что творится, хунта быстро пришла в себя, результаты выборов отменила, а девушку арестовала и не выпускает до сих пор. С тех пор граждане больше всерьез ни разу не протестовали, зато количество монастырей увеличилось. Буддийские монахи живут в основном на пожертвования. Более богоугодным делом, чем взнос в монастырское хозяйство, для бирманца является только строительство пагоды.

Говорят, что пагод в Бирме больше, чем людей. И еще говорят, что боги здесь живут лучше, чем люди. Судя по тому, что довелось увидеть, и то и другое соответствует действительности. Самые древние бирманские пагоды построены еще в XI веке — во время первого Паганского царства. Чтобы их увидеть, нужно попасть в город Баган, который раньше называли Паганом. Люди в Пагане больше не живут — в город заходят только туристы и паломники. Территорию в несколько сотен квадратных километров покрывают тысячи буддийских святынь: пагоды, или ступы, похожие на гигантские пирамиды из красного кирпича или серого камня, огромные храмы, крытые чистым золотом, охраняющие их химеры — львы и драконы. Все это — древнее и иное настолько, что с трудом верится в его рукотворное происхождение. Многолетнее отсутствие людей наложило на это место особенный инопланетный отпечаток, усугубляющийся полнейшей и густой, как мрак, тишиной.

В храмах обитают Будды — золоченые, с длинными глазами, бедрами восточных танцовщиц и оттянутыми мочками ушей. Главный бирманский Будда — Махамуни находятся в городе Мандалай. Считается, что автору огромной золоченой фигуры позировал принц Шакьямуни собственной персоной. Кроме того, в бирманских храмах хранятся два зуба Будды и несколько его волосков. Эти святыни привлекают в Бирму паломников со всего мира. Свой восторг перед божественной сущностью верующие выражают, обклеивая статуи листиками сусального золота. От этого статуи напоминают бородавочников — толстые неровные золотые слои напоминают пупырчатую кожу.

Буддизм в Бирме трогательно уживается с языческим культом натов — древних духов, чье святилище находится на вершине священной горы Попа. Чтобы забраться на гору, надо преодолеть босиком 777 ступенек и близко познакомиться с довольно злобными мартышками, во множестве населяющими святое место.

Восток-Запад

«Бирманцы — очень приветливые и доброжелательные люди». Банальность из путеводителя соответствовала действительности с одной поправкой — основой доброжелательности местных жителей является удивительная степень их пофигизма. В первый день нашего плавания, стоя на тиковой палубе с бокалом шампанского и глядя, как оставшиеся без крова жители затопленных деревень радостно машут мне с баржи, я чувствовала, что готова сквозь палубу провалиться от стыда. Однако постепенно неизменно радостный вид бирманцев от рефлексии меня излечил. К концу поездки мне даже стало казаться, что так и надо. Вот я — плаваю на роскошном корабле, топчу их землю мокасинами Tod’s, покупаю черный жемчуг, золотых драконов и обсуждаю за омаровым паштетом мировые проблемы — и от этого мне часто бывает грустно. А вот они — у них ничего нет, их дома унесла река, — они спокойно пьют воду, от одной капли которой я могу умереть, едят рыбу, год пролежавшую в земле, и приветствуют меня столь же радостно, как солнце, дождь или новый указ правительства.

«Запад есть запад, восток есть восток, и с места они не сойдут», — философски заметил на эту тему известный бирманский путешественник, автор хрестоматийного стихотворения Road to Mandalay.

Хотя, как рассказывают, до города Мандалая поэт Киплинг так ни разу и не добрался.

РИО: ЖИЗНЬ В РОЗОВОМ СВЕТЕ

1 января 1502 года впередсмотрящий португальского корабля, впервые зашедшего в бухту Гуанабара, заметил некий быстрый поток. Моряку показалось, что он видит устье огромной реки. Обрадованный юноша закричал своим товарищам: «Смотрите, Январская Река!» Ошибка португальца получила всемирное распространение: мифическая Январская Река — Рио-де-Жанейро — дала название самому удивительному и невероятному на свете городу, сам факт существования которого противоречит законам евклидовой геометрии, логики и здравого смысла. Тот, кому довелось хоть раз побывать здесь, отныне будет делить мир на две неравные части и при случае с легкой грустью и как будто даже обидой в голосе повторять: «Не-ет, это не Рио-де-Жанейро...»

Мечта сбывается

Пузатый самолет, едва не задохнувшись в турбулентных потоках над Атлантикой, ранним тропическим утром доставил меня в международный аэропорт на берегу океана. Мои ноги в тесных кожаных сапогах (сандалии сданы в багаж, поскольку в зимней Москве, в принципе, не верится, что ртутный столбик способен преодолеть нулевую отметку) делают первые нетвердые шаги по земле разбитых надежд Великого Комбинатора. Сонный таможенный чиновник долго смотрит мне в глаза, затем вдруг улыбается и с криком: «Русские!» — со всего размаху шлепает в мой паспорт жирную печать. Один шаг за белую линию, и я — в Рио-де-Жанейро!

Такси на бешеной скорости мчится по автобану. За окном мелькают сначала порт, пароходы, краны, окраины, какие-то полупризрачные Холмогоры в молочных пенках утреннего тумана. Город возникает неожиданно — словно из-под земли. На очередном крутом вираже перед глазами вдруг вырастает лес зеркальных небоскребов (точнее, того, что считалось небоскребами лет двадцать назад), а напротив — словно кто-то услужливо разворачивает бесконечный фантик от шоколадки «Баунти» — синий океан, белый песок и правильные ряды кокосовых пальм, на которых, как и положено в это время года, зреют упитанные зеленые кокосы. Такси лихо выруливает на Копакабану — самый шикарный в мире пляж и одновременно одну из главных магистралей Рио. По песочку бродят полуголые мулатки, шоколадные дети с гиканьем резвятся в океанских волнах, и разомлевшие туристы в белых панамах, лежа в шезлонгах, наподобие гигантских младенцев, посасывают через трубочку свежее молоко из продырявленных кокосов. А на другой стороне улицы глаз отмечает все привычные приметы каменных джунглей: офисы, гостиницы, массивные громады банковских зданий, тесные улочки, карабкающиеся куда-то вверх по холмам и заканчивающиеся джунглями уже совершенно настоящими — в центре города расположен самый крупный в мире национальный парк, в действительности представляющий собой несколько гектаров непроходимой сельвы. Вдоль океана разноцветные женщины в крошечных бикини выгуливают лохматых собачек (в этом сезоне в моде пудели и тойтерьеры), в стеклянные двери контор заходят темнокожие клерки в черных костюмах. Установленные через каждые двести метров дороги табло показывают совершенно разную температуру воздуха (от плюс двадцати семи до сорока трех), а на заднем плане кто-то с кем-то постоянно играет в футбол. Все это великолепие с высоты 710 метров осеняет сверкающая на солнце белая статуя Христа, подаренная городу Муссолини.

Чувство реальности окончательно оставляет меня, ибо передо мной не что иное, как воплощение самых невероятных фантазий, экзотический рай, о котором хмурые узники цивилизации тоскуют в занесенных снегом городах Старого Света.

Единство противоположностей

Если посмотреть на Рио-де-Жанейро сверху, то есть оттуда, откуда смотрят на него птицы или звезды, создается впечатление, что этот город возник в результате какого-то взрыва или катаклизма, что он стоит на этом месте с самого начала Вселенной, созданный самой природой или Богом, если угодно, потому что человек просто не сумел бы создать ничего подобного — человеческий глаз устроен иначе. Этим можно объяснить и отсутствие в Рио-де-Жанейро обычных архитектурно-исторических достопримечательностей — на фоне здешнего ландшафта любая архитектура обессмысливается как таковая. По сравнению с грохочущим оркестром расшатанных плоскостей и вздыбленной каменной плоти лучшие образцы «застывшей музыки» есть не более чем жалкое пиликанье. Так что упомянутые небоскребы, почти лишенные временной принадлежности и совершенно безликие, представляют собой идеальную форму сосуществования мегаполиса с океаном, высшую степень пространственного самоотрицания. Для полной гармонии их все следовало бы делать зеркальными, тогда они просто отражали бы воду и небо и признаки пребывания человека в этой местности вообще стали бы неразличимы — конечно, с точки зрения птиц.

С точки зрения его обитателей, Рио-де-Жанейро — самый что ни на есть «человеческий», великолепный и бардачный город на свете. Близость столь величественного пейзажа явно не вызывает у местного населения никаких комплексов неполноценности. Напротив, в умении достойно проводить время и с толком проживать жизнь здешние люди, похоже, не знают себе равных. Достаточно выйти ночью на любую из шикарных набережных-пляжей — Копакабану, Ипанему, Леблон, чтобы почувствовать, что вы попали в город, который существует в ритме «нон-стоп», вовсе не обращая внимания на такие мелочи, как смена дня и ночи. Этому впечатлению во многом способствует парадная уличная иллюминация — электрическими гирляндами в Рио увита, кажется, даже самая захудалая пальма. Для полноты картины мимо то и дело проезжают красные грузовики «Кока-кола», сверкая огнями и оглушая прохожих перезвоном рождественских колокольчиков. Отовсюду слышны музыка и смех: открыты почти все заведения — дискотеки, бары, стриптиз-шоу и ночные клубы. На улице вкусно пахнет жареным мясом — его на специальных мангалах-чурасках негры в накрахмаленных колпаках готовят прямо на тротуарах. Симпатичная публика с удовольствием поглощает огромные шашлыки и громко хохочет, демонстрируя все признаки полного и окончательного довольства жизнью.

Право на пляж

Это не записано в конституции республики Бразилия. Это не записано там только потому, что само собой разумеется. Право каждого бразильца, независимо от социального статуса, греть живот в любой точке побережья от экватора до Патагонии так же священно и неприкосновенно, как право на труд в бывшем СССР. Понятие «частный пляж» местным жителям недоступно, как китайская грамота. Поэтому, даже если вы — постоялец очень шикарного отеля, вроде «Копакабана-Пэлэс» или «Шератон-Рио», вам все равно придется наслаждаться пляжными прелестями в обществе разомлевших мулаток, неутомимых футболистов, малолетних хитроглазых торговцев и прочих граждан самых невероятных национальностей и расцветок. Расслабляющая пляжная атмосфера тлетворными миазмами безделья окутывает весь город. Для меня так и осталось неразрешимой загадкой: как тут вообще кто-то умудряется работать? И дело даже не в сорокаградусной жаре — из-за близости океана она переносится на удивление легко, — просто после недели пребывания в Рио-де-Жанейро создается впечатление, что местное население в полном составе круглыми сутками валяется на песочке, болтает по телефону, играет в футбол, а по вечерам под сенью кокосов и бананов угощается любимым местным напитком — коктейлем из тростниковой водки «кашасы» с лаймами и ледяной крошкой.

Жителей Рио, на местном наречии «кариока», за их врожденную бесшабашность и виртуозное умение превращать жизнь в постоянный праздник недолюбливает вся страна. Особенно негодуют жители крупнейшего промышленного города Сан-Паулу, которые не упускают случая ядовито заметить: «Конечно, мы в Сан-Паулу за всю Бразилию работаем, а они в Рио за всю Бразилию отдыхают». Похоже, что Рио-де-Жанейро задался целью отдохнуть не только за всю Бразилию, но и вообще за весь мир. Возможно, именно этим объясняется неувядающая слава Рио как одного из самых фешенебельных мировых курортов. Богатые туристы со всех концов света ежедневно прилетают сюда самолетами ведущих авиакомпаний, приплывают на пароходах и яхтах. Помимо лучших в мире пляжей, тропической природы и отлаженной индустрии развлечений, здесь присутствует некий особый дух постоянного праздника жизни, искрящегося солнцем и счастьем безумного карнавала, который, кажется, не кончается никогда.

Праздник непослушания

Настоящий карнавал начинается в Рио-де-Жанейро в феврале, когда тропическое лето в самом разгаре. Длится он ровно одну неделю. Сначала в городе меняется власть. В этом состоит единственное политическое событие, на которое жители Рио вообще обращают внимание и, более того, сами в нем участвуют, проявляя похвальный энтузиазм. Торжественная церемония передачи власти проходит в теплой и дружественной обстановке. Заключается она в следующем: мэр города, окруженный толпой темнокожих красоток с ворохами цветов в руках, под восторженные крики толпы передает символические ключи от города самому толстому человеку.

Отныне горожанин, всенародно избранный самым толстым, на одну неделю становится чрезвычайным и полномочным хозяином города — и это не шутки. С момента передачи ключей самый толстый человек официально наделяется правом издавать и отменять любые законы, а также решать все городские дела по своему усмотрению. Население встречает своего нового стопятидесятикилограммового владыку искренней готовностью повиноваться всем его пожеланиям и капризам. Теперь целую неделю в городе не будет работать ни один человек. Толпы полуодетых веселых людей заполняют притихшие в ожидании празднества улицы, по которым не ездит ни одна машина. Вдоль специально построенного самбодрома устанавливаются огромные трибуны длиной в несколько километров, места на которых стоят бешеных денег — увидеть знаменитые конкурсы самбы съезжаются богатые люди со всех концов земли. Соревнование школ самбы, бывает, затягивается на несколько суток. Под звуки оглушительной музыки на самбодром медленно одна за другой въезжают платформы, на которых происходит действо, для описания которого необходим поистине эпический размах. Среди вороха разноцветных перьев, каскада блесток и бус, которыми увиты фантастических форм алюминиевые каркасы, хохочущие мулатки в огромных сверкающих диадемах выделывают ногами нечто невообразимое. В бешеном ритме мелькают, крутятся и подскакивают соблазнительные тела любых мастей — от светлого мокко до черного шоколада. Восторженные вопли тысяч зрителей тонут в звуках самбы, в ритме которой Рио проведет всю свою безумную карнавальную неделю.

Нравы на карнавале царят, мягко говоря, демократические. И если вы человек строгих моральных принципов, то, пожалуй, карнавал в Рио — самое последнее место на земле, куда вам стоит отправиться. Здесь на каждом шагу вас ожидают приключения, причем в ходу как ошеломляющая романтика, так и банальности, для которых необходимо лишь наличие поблизости подворотни. Говорят, что раньше во время карнавала даже проститутки отказывались брать у клиентов деньги, однако, увы, все меняется, и нынче дух стяжательства проник и в эти добрые сердца. На заезжих туристов — американских, европейских и даже видавших виды россиян — атмосфера карнавала воздействует крайне разлагающе. По словам поэта Бродского: «В Рио чувствуешь себя как бывший нацист или Артюр Рембо — все позади и все позволено». Очень точное наблюдение. Согласно статистике, после карнавала в Рио ежегодно отмечается несколько случаев помешательства — некоторые не выдерживают. Власти, как могут, пытаются бороться с беспределом. Недавно, например, издали закон, запрещающий во время карнавала появляться на улицах в костюмах Адама и Евы. Принятие закона вызвало большой общественный резонанс, сравнимый только с тем, который вызывает среди местных жителей финал конкурса красоты «Мисс Попа». Этот авторитетнейший национальный конкурс проводится в Рио-де-Жанейро ежегодно, и на него съезжаются претендентки со всех концов страны. По окончании третьего тура рекламные щиты в городе пестрят изображениями действительно впечатляющей финалистки и ее обладательницы.

Байки из Рио

Если вам не удалось попасть в Рио во время карнавала или ваш приезд досадно не совпал с финалом конкурса «Мисс Попа», не отчаивайтесь.

Здесь постоянно происходит что-нибудь необычное — тут надо отдать должное местным властям. Судя по всему, этим городом правят люди остроумные и не лишенные творческого огонька. В своей страсти к рискованным социальным экспериментам они даже напоминают наших отечественных политиков, хотя и лишены некоторой брутальности последних.

Вот, например, недавно в Рио-де-Жанейро было решено бороться с фавелой. Фавела — это огромные трущобные кварталы, составляющие значительную часть Рио. В туристических путеводителях с гордостью написано, что фавела в Рио — самые крупные городские трущобы в Латинской Америке. Для любителей острых ощущений существует даже особая экскурсия, называемая «Фавела-тур», в которую рекомендуется отправляться, имея на теле одежды и аксессуаров не больше, чем на десять американских долларов. Выглядит фавела устрашающе — кое-как сляпанные домики из кирпичей, картонок, ДСП, пакли, рвакли и прочих подручных материалов лепятся друг к другу, глядя в пространство подслеповатыми кривыми окнами.

Парадокс состоит в том, что Рио-де-Жанейро — город отнюдь не бедный, а скорее богатый и преуспевающий. При довольно сложной и запутанной системе налогообложения здесь существует множество программ социальной защиты населения. Как при этом означенное население ухитряется ютиться в такой чудовищной мерзости — с первого взгляда не очень понятно. Разгадка проста: жители фавелы не платят налоги. У них есть вода и электричество (по вечерам лампочка тропического Ильича зажигается в каждом кривом оконце, так что издалека фавела напоминает сверкающие огнями холмы Беверли-Хиллз), которые не стоят им ни сентаво. Зато обитатели фавел правдиво изображают нищих и угнетенных: ходят в отрепьях, демонстрируют иностранцам красноречивые язвы, поносят правительство, воруют по мелочи, иногда даже выходят на улицы — что-то кричат и кидаются овощами, в общем, выражают протест против социальной несправедливости. Для них возводят бесплатные школы и поликлиники, а недавно была даже принята правительственная программа кардинального переустройства фавелы. Были построены целые кварталы симпатичных двухэтажных домиков, по виду отдаленно напоминающих дачи отечественных номенклатурных работников среднего звена. Обитателям трущоб предлагалось переселяться в домики совершенно бесплатно, грубо говоря, на халяву. Ну, какой же русский... В Бразилии номер не прошел — милые кирпичные домики до сих пор пустуют. Поскольку бразильские нищие — ребята дальновидные и быстро сообразили, что лучше жить, прикрываясь бесплатной картонкой — тем более климат позволяет, — чем платить за воду и электричество, де еще, упаси боже, какие-то там налоги. Тут городские власти совсем отчаялись и придумали нечто, по простоте и изяществу равное, пожалуй, разве что гениальной идее Саддама Хусейна, который в начале войны в Персидском заливе закупил два десятка надувных самолетов в натуральную величину, а потом очень потешался, глядя, как американская армада расстреливает с воздуха «воздушный флот» Ирака.

Короче говоря, власти Рио-де-Жанейро, не видя иного способа бороться с самыми крупными в Латинской Америке трущобами, решили просто выкрасить их в зеленый цвет. Все. Чтобы сливались с холмами и не портили облик самого прекрасного в мире города. Для осуществления гениальной задумки из казны было выделено несколько миллионов реалов на закупку зеленой краски. Но в результате досадного недосмотра любимый гринписовский колер так и не скрыл социальную язву — не то краску украли, не то деньги. К вящей радости нищей братии — беспокойства меньше.

Помимо переустройства фавелы, есть у местных властей еще одно любимое занятие — борьба с проституцией. Говорят, раньше Рио-де-Жанейро в этом смысле был настоящим оазисом. Сластолюбцы съезжались сюда со всех концов света ради прекрасных... нет, не глаз, а совсем иных прелестей, которыми природа щедро одарила темнокожих красоток. Бывалые люди с мечтательной грустью рассказывают о временах, когда местные жительницы вообще не догадывались, что любовь стоит денег; согласно уверениям коллег, подобное положение вещей сохранялось еще в 70-е годы. Но постепенно все изменилось. Мулатки стали жадны, разборчивы и капризны. В настоящий момент уличная проституция цветет пышным цветом — девочку можно найти на любом пляже в любое время суток, особенно ночью. Стоит это не так уж дорого — в среднем долларов пятьдесят плюс плата за комнату. Публичные дома в Бразилии строго запрещены, но с негласного попустительства властей роль очагов зла и разврата исполняют придорожные мотели. И хотя с виду упомянутые заведения похожи скорее на средней руки курятники — нечто в высшей степени серое и невзрачное, их затейливые интерьеры могут весьма удивить непосвященного.

Одна русская журналистка, недавно аккредитованная в Рио, рассказывала мне, как впервые отправилась в поездку по стране на автомобиле, взяв с собой своего четырехлетнего сына. Этому рискованному предприятию в немалой степени способствовала печально известная миссионерская политика американского империализма. Благодаря тому, что янки чувствовали себя в Бразилии как дома вплоть до шестидесятых годов, транспортная система страны устроена на знаменитый американский манер — железные дороги практически отсутствуют, зато на автомобиле можно добраться куда угодно, кроме разве что девственной сельвы. Хорошо ли это — вопрос спорный. Во всяком случае, это способствовало появлению в стране кое-какой автомобильной промышленности, равно как и тому, что автомобильные гонки стали в Бразилии вторым по значимости национальным спортом, так что, когда разбился Сенна, в стране был объявлен национальный траур. По меткому выражению уже цитируемого источника, среднестатистический бразилец за рулем — это «помесь Пеле и камикадзе». Однако мы отвлеклись.

После дня утомительной дороги отважная женщина решила сделать остановку в пути. Рядом как раз оказались бензоколонка и небольшой мотель, выглядевший хотя и бедно, но чисто. Возле невзрачного строения сонно бродили какие-то местные не то куры, не то гуси, на ступеньках восседал старый благообразный негр. Портье с подозрением посмотрел на светловолосую барышню, затем перевел взгляд на четырехлетнего мальчика, кашлянул и вручил молодой леди ключ на красном пластмассовом сердечке. Каково же было ее изумление, когда, открыв дверь в свои скромные апартаменты, она обнаружила круглую розовую кровать под зеркальным потолком, картину с изображением неприличной сцены во всю стену и на тумбочке — ведерко с шампанским. Пока мама остолбенело стояла в дверях, малыш с радостными криками уже прыгал на кровати, вытряхивал из тумбочки презервативы и откручивал золотые краны от ванны-джакузи. Ему неожиданное приключение пришлось явно по душе.

Русские идут

Русских в Рио-де-Жанейро любят. Почти обожают. Хотя кто такие русские и откуда они берутся, в принципе мало кому известно. Зато известно, что русские — ребята богатые и веселые, много пьют, скупают изумруды килограммами и апельсины бочками. Сообщение о том, что я — русская журналистка, неизменно вызывало умиление и восторг на лицах самых разных людей, и беседа, бывало, завязывалась сама собой. Однажды, на третий день своего пребывания в Рио-де-Жанейро, я спустилась на пляж купить саронг — цветастую набедренную тряпку, в которых местные женщины разгуливают везде, независимо от того, направляются они на пляж или в банк. Хотя у меня был с собой чемодан одежды и даже дорожный утюг (вероятно, самая бесполезная вещь во всем Рио-де-Жанейро], вскоре дух всепоглощающей лени проник и в мой слабый организм, в результате чего пропало всякое желание одеваться. И вот, покинув позолоченные внутренности «Шератона» и миновав дворик с бассейнами и бунгало, я вышла к океану и направилась к высокому пожилому негру в бандане, который торговал интересующими меня принадлежностями. Выбрав ярко-синее полотнище с аллегорическим изображением рыб и крабов, я обвязала его вокруг талии и, обращаясь к негру, по привычке красноречиво пошевелила пальцами: сколько стоит?

— Семь реалов. Мисс — британская стюардесса? — спросил меня негр на чистом английском.

Я остолбенела. Дело в том, что у местного населения с иностранными языками, мягко говоря, сложновато. До этого со мной никто из местных жителей, за исключением служащих отеля, ни на каком языке не разговаривал, предпочитая объясняться жестами. То, что пляжный торговец, может, даже обитатель фавелы, заговорил со мной по-английски, было столь же невероятно, как если бы в Москве инспектор ГАИ обратился к вам на латыни.

— Нет, я не британская стюардесса... К сожалению, — зачем-то добавила я.

— Странно, — сказал негр, — а то в «Шератоне» английские стюардессы останавливаются. На тебя похожи.

— Нет, я русская.

— Русская. — Негр наморщил лоб, будто что-то припоминая. — Русская — это хорошо. Я русских люблю.

— За что? — поинтересовалась я.

— Они на бразильцев похожи...

— ???

— Такие же отзывчивые и приветливые и такие немножко... — Негр красноречиво покрутил у виска татуированным пальцем и добавил: — В хорошем смысле.

Немного озадаченная, я продолжала светскую беседу:

— А ты где английский выучил?

— А на этом пляже и выучил. Я здесь каждый день стою и с туристами разговариваю. Потом еще в школу ходил... Я и немецкий хотел выучить, но немецкая грамматика очень трудная. А язык без грамматики — это не язык. Ты со мной согласна?

«Что-то уж больно образованные эти негры», — проявился во мне скрытый расизм.

Разговорчивый торговец тем временем продолжал:

— Я в немецкую школу ходил почти целый год. Но так ничего и не выучил, только одну песню.

Я забеспокоилась. Потому что со мной произошел точь-в-точь аналогичный случай. Я тоже долго учила немецкий язык и тоже знаю всего одну песню.

— Какую? — с подозрением осведомилась я.

— Ich ging einmahl schpazieren... — бодро продекламировал негр начало одной малоизвестной немецкой песенки фривольного содержания, по невероятному совпадению именно той самой, которая засела у меня в голове после бесплодных попыток одолеть язык Гёте и Гейне.

...Огромный сияющий океан катил свои упругие волны. В них кувыркались счастливые дети на ярких пенопластовых досочках. Белый кварцевый песок приятно согревал пятки. Пляжная публика с удивлением глазела на следующую захватывающую картину: среди разноцветных, трепещущих на ветру набедренных повязок, лифчиков и трусов чернокожий продавец купальников и эксцентричная белая гражданка, взявшись за руки, скакали по песку и что есть мочи вопили малопристойную немецкую песенку времен Второй мировой войны: «Ich ging einmahl schpazieren, na-nu, na-nu, na-nu...» — « Вышел я однажды погулять...»

Бриллианты как средство передвижения

Бразильцы считают русских людьми невероятно состоятельными. Хозяева ювелирных лавок шепотом передают друг другу святочные истории о том, как один очень важный человек из Москвы — тут нечленораздельным шепотом называется какая-нибудь кошмарная фамилия типа Пшебышевский, — министр правительства и крупный мафиози, недавно скупил в городе все сапфиры, так что пришлось в срочном порядке посылать в провинцию за новыми. Слухи ходят не зря. Действительно приезжают и действительно покупают. Да и почему бы не приезжать, если бразильские изумруды по качеству признаны лучшими в мире, а отдельные образцы занесены даже в Книгу рекордов Гиннесса. А что касается полудрагоценных камней, то их тут такое разнообразие, что я даже всех названий не запомнила.

Среди ювелиров русские считаются клиентами очень выгодными, и заполучить русского в магазин — большая удача для хозяина. Вокруг моей скромной особы тоже развернулась конкурентная борьба. Забегая вперед, скажу, что в ней с большим отрывом победила во всех отношениях достойная фирма «Амстердам-Сауэр», сотрудники которой окружили меня такой заботой и вниманием, каких я не могла бы ожидать от самого преданного кавалера. Для заманивания клиентов конкурирующие организации используют всевозможные хитроумные уловки. Одна из таких уловок счастливо избавила меня от расходов на такси на все время моего пребывания в бразильской столице. Делюсь опытом. В день приезда я решила самостоятельно осмотреть город — на такси. Стоило мне выйти из дверей отеля, как таксисты окружили меня плотным кольцом и наперебой принялись предлагать доставить меня куда мне надо, правда, за плату, втрое превышающую реальную стоимость проезда. Поскольку я живу в стране, где подобные формы стяжательства — обычное явление, я сказала твердое «нет» и направилась к дороге, по которой транспортные средства с шашечками проезжают примерно раз в две секунды. Однако один из таксистов увязался за мной, не на шутку заинтересовавшись моей национальностью.

— Америка? Франция? Канада? — заглядывая мне в лицо снизу вверх, на бегу вопрошал он.

— Россия, — наконец смилостивилась я.

— Россия?! О! Подожди! — Парень схватил меня за локоть и стал лихорадочно шарить по карманам.

Я смотрела на него с недоумением. Таксист вытащил какую-то бумажку и с торжествующим видом протянул мне: «Читай!» В бумажке на понятном английском языке было написано примерно следующее: «Уважаемая сеньора! Этому таксисту предоставляется почетное право доставить вас в наш ювелирный магазин, а затем туда, куда вы скажете, совершенно бесплатно. Ваш Фредди». Я еще раз внимательно осмотрела энергично машущего руками таксиста, привычно ища какого-нибудь подвоха, после чего мы направились к желтому «Фиату».

Все оказалось именно так, как было написано в бумажке: меня привезли в магазин, встретили как родную, показали золото-бриллианты, напоили кофе, после чего отвезли, куда я сказала. Нужно ли говорить, что после этого случая мои расходы на такси резко сократились, зато интерес к драгоценностям неожиданно возрос. В результате моих изысканий я могу со всей ответственностью рекомендовать состоятельным согражданам немедленно собирать чемоданы, отправляться в Рио и скупать там драгоценности. Увидев колье из бразильских изумрудов на шее вашей спутницы, весь московский бомонд умрет от зависти — это точно!

Все когда-нибудь кончается. Все хорошее обычно кончается очень быстро. Однажды утром я проснулась от крика чаек, с наслаждением потянулась, сквозь сон представляя, как сейчас встану, поплаваю в бассейне, посижу на песочке и отправлюсь в ресторан поедать манго со взбитыми сливками. Тут, однако, мне показалось, что чайки сегодня кричат как-то на удивление противно. Я открыла глаза и увидела свою собственную спальню. Сквозь белые шторы в комнату вползал серый утренний мрак, а то, что я спросонья приняла за крики чаек, на поверку оказалось истошно вопящей во дворе сигнализацией автомобиля «Жигули» четвертой модели. Мне захотелось плакать. И услужливое воображение сразу же нарисовало ностальгическую картинку, уже начинающую отходить куда-то в дальние пределы памяти.

В мою последнюю ночь в Рио я вышла на набережную, чтобы попрощаться. Черный океан глухо бился о берег. В высоком небе ярко горел Южный Крест. На голубоватом, в свете огромных фонарей, песке черные мальчики играли в футбол. Океан служил им естественной границей поля, и если мяч попадал в волну, то один из игроков легко нагибался и точным движением возвращал мяч в игру. Фигурки игроков отбрасывали на песок огромные движущиеся тени. Казалось, что они движутся в замедленном темпе, каждое движение отточено и выверено, будто отрепетировано заранее. Я долго сидела на набережной. Пила ром с молоком и думала, что вот уже три часа ночи, а они все играют и играют. И все это — голубой песок, пальмы, желтые майки игроков — похоже на кино, как, впрочем, и все остальное в этом фантастическом городе. И еще я думала, что заслуга Рио-де-Жанейро перед человечеством состоит в том, что он воплотил в себе недостижимую мечту о великолепной vive en rose, нескончаемом празднике, где тебя всегда ждут, — надо только пересечь Атлантику и в качестве входного билета предъявить белые штаны.

(Ст. «Рио: жизнь в розовом свете», впервые опубликована в журнале «Вояж», декабрь 1998 г., январь 1999 г.)

СОБАЧИЙ МИР

Друзья приехали из Индии. Рассказывали разное. Про дворцы махараджи, трупы в цветах, плывущие по реке, и аборигенов на перроне, которые приветливо машут вслед поезду в процессе справления большой нужды. Но одна байка поразила больше всего.

Как известно, Индия сохранила древнее кастовое устройство. Помимо не очень внятных для иностранного уха брахманов существует каста потомственных нищих. В стране с чрезвычайно низким уровнем жизни попрошайничество является почетным заработком. А чтобы детям было легче овладевать семейным ремеслом, родители, как могут, им помогают. Старших не трогают, зато из остальных с младенчества изготовляют три вида удивительных существ: человека-собаку, человека-паука и человека-змею. Младенцев калечат таким образом, чтобы они могли передвигаться ползком, на карачках или на брюхе. Человеку-собаке перебивают позвоночник и срезают мясо с ребер, чтобы кости живописно торчали наружу, «пауку» ампутируют пальцы на руках и ногах, «змее» — перебинтовывают руки и ноги. Конечности атрофируются, превращаясь в подобие тонких черных сучков. Очевидно, что все три категории нечеловеческих существ ходить не могут, зато удивительно ловко передвигаются на изуродованных «лапах», костяных культях или просто на брюхе. Проверенный веками расчет точен: иностранец, впервые столкнувшийся, например, с человеком-пауком, каменеет. И машинально тянется к лопатнику — за денежкой. Делать этого категорически нельзя — заподозрив наживу, из всех дерьмовых углов с удивительным проворством выскакивают, выпрыгивают и подползают новые и новые калеки. Тут многое зависит от того, насколько проворен будет приезжий филантроп: малейшее промедление, и форенера могут разорвать в клочья — красивым ребятам за это ничего не будет. Нельзя же, в самом деле, судить за убийство гадюку или паука.

Если бы не дурацкая манера разводить сопли по пустякам, я вряд ли задумалась бы о том, что происходит с мозгами, если в детстве — ради дела — папа и мама отрубили тебе руки-ноги и стесали мясо с ребер. И кто сохраняет больше признаков человеческого существа: ползающий на брюхе урод или его практичные родители? И еще я подумала, а почему человек-собака или человек-паук не кинутся, чтобы перегрызть горло тем, кто сделал с ними такое? Наверное, дело в неистребимой потребности жить, которой наделил человека его жестокий господь. Жажда жить существует на уровне первичных рефлексов, а посему естественным образом превалирует над такими понятиями, как человеческое достоинство или, скажем, свобода. Но есть еще одно объяснение: уродство человека-паука есть гарантия выживания его клана. Паучий родитель оказывается перед нелегким экзистенциальным выбором: изуродовать собственных детей или перестать быть нищим. Вопреки биологии, зоологии и некоторым другим наукам ползать на брюхе и рубить руки собственным детям оказывается легче, чем встать с колен.

Потомственные нищие — люди-пауки и люди-собаки — водятся не только в Раджастхане. Просто в других широтах их калечат не физически — селекция производится иным способом. Скажем, на моей родине эти существа ютятся в развалившихся ледяных бараках и смиренно молятся на тех, кто их туда загнал. Трясясь от холода и бодунища, они тащатся на участок голосовать за сотрудников ведомства, которое пачками расстреливало и гноило в лагерях их отцов и дедов, они учат своих детей молчать и терпеть и с младенчества растолковывают им, что уродство гарантирует наличие пожизненной пайки. Главное правило касты нищих: нельзя быть красивым — красивых не любят, нельзя быть богатым — будешь сидеть в тюряге, нельзя быть талантливым — потому что тебя схарчат. Но даже эти ценные навыки не гарантируют нищенского благополучия, если человек-собака не освоил самого сокровенного ноу-хау: смиренно целовать руку, которая изуродовала его.

Недавно по одному из госканалов показывали триллер с Майклом Дугласом, прерванный экстренным выпуском новостей. Оказалось, что сетку вещания срочно изменили ради того, чтобы показать протокольную встречу президента с ветеранами. Прослушав патриотический спич, я подошла к зеркалу — глянуть на всякий случай, не гнется ли позвоночник почтительной дугой и не торчат ли из рукавов мерзкие черные культи.

НЕВЕЛИКОЕ КНЯЖЕСТВО ЛИТОВСКОЕ

У каждого из нас есть город, куда мы никогда не сможем вернуться. Там все осталось, как было: шпили, трамваи и утренняя дымка над далекой горой. Там нет только нас — с сигаретой на отлете в пальто нараспашку шагающих навстречу мартовскому ветру среди запахов сладких булочек и цветов. По тем улицам тоскуешь, словно по умершим друзьям. Их вспоминаешь, как сны, как фантомные боли.

Вильнюс начинается с зябких утренних сумерек, с ветреной площади у вокзала, сонных черепичных кварталов, среди которых петляло желтое такси, пока из жидкой чернильной темноты не выступало здание оперного театра, карей кирпичной структурой смахивающее на московский МХАТ. За театром притаилась горбатая улочка Тилто, а на ней — угловатый, диковинный дом, словно выпавший из скрюченной хармсовской книжки. Там, в бывших дворницких хоромах, в комнатах, обитых бледным полосатым шелком, крутилась старая джазовая пластинка и в такт Майлсу Дэвису покачивала невероятно длинной ногой самая красивая женщина города Вильнюса. На дворе стоял 1989 год.

Один мой нехороший знакомый говорил, что единственное профессиональное сословие, к которому следовало бы применять смертную казнь — это архитекторы. Лично у меня первым бы поплатился автор застывшей музыки под названием Лианозово. Потому что нет издевательства хуже, чем заставить человека каждый день наблюдать в окно гнусные серые строения. Особенно когда человеку только что исполнилось 18 лет, и он чувствует себя самым одиноким и заброшенным существом на свете. В силу этих и некоторых других обстоятельств Вильнюс не оставил мне никакого шанса — я влюбилась окончательно и бесповоротно. Незначительные детали местного уклада, которые аборигены даже не замечали, приводили меня в полный восторг. Запах дыма из каминных труб, плывущий по узким улочкам, треснувший лед на реке, вербы и ярмарочные куклы в день святого Казимира, «пикейные жилеты» в кафе «Неринга», провожающие вас каким-то специальным равнодушно-внимательным взглядом поверх газеты. Это о «Неринге» Бродский написал мое любимое: «Время уходит в Вильнюсе в двери кафе...», где «...официантка перебирает ногами, снятыми с плеч местного футболиста». «Баскетболиста», — поправили бы дотошные литовские люди. А по-моему, вовсе не для спорта нужны обитателям Вильнюса двухметровый рост, очень светлые волосы и манера зажмуривать глаза во время... Впрочем, мы отвлеклись. Однажды швейцар из «Неринги», сдержанный пожилой литовец, подавая мне пальто, произнес: «Барышня, что-то вы давно у нас не бывали». Со времени моего первого — и единственного — визита в богемное вильнюсское кафе прошло шесть месяцев. Помню, я тогда чуть не расплакалась от умиления — порыв, который по достоинству оценит лишь настоящий лианозовский сталкер, привыкший не узнавать в лицо своих панельных соседей. Прибалтийский город потихоньку приручал меня, как приручают уличную дворнягу, поощряя мои успехи то кофе с гоголь-моголем, то серыми утками в парке или огромным барабаном в костеле святого Петра: если осторожно ударить в барабан большой палкой, под куполом надолго повиснет гулкий, ни на что не похожий звук.

В Вильнюсе жили мои друзья — очень красивая художница-литовка и русский писатель по имени Эргали. Дивное «Эргали» было, пожалуй, единственным чужеродным именем, которое литовцы не переделали на свой забавный лад: великий поэт земли русской стал у них дурашливым Пушкинасом, на памятнике Мицкевичу красовалось «Мицкявичус», строгий Неман именовался Нямунасом, а спаниель Шарикас радостно летел на хозяйский зов. В этой симпатичной манере все переиначивать на свой лад ощущалось стремление маленького города защититься от чужого, большого и опасного мира, представителем которого я была.

Спустя несколько лет этот мир в последнем порыве навалится на кукольный шпильно-кофейный городок, расставит на улицах танки, объявит комендантский час. Опасная романтика ранних девяностых в Вильнюсе будет ощущаться как нигде остро. Лично мне, чтобы въехать в Литву в 1991 -м, понадобилось дать взятку белорусским пограничникам и перейти границу пешком с чемоданчиком в руке, чтобы обманом вписаться в калининградский поезд. К тому времени в Вильнюсе многое изменилось — в том числе маршруты наших вечерних прогулок: с друзьями-литовцами мы каждый вечер отправлялись к зданию парламента — задирать промерзших до нитки советских солдат и кормить бутербродами защитников суверенитета, несущих вахту у костра. Поучаствовав в политической жизни, мы, как и положено плохим мальчикам и девочкам, шли в ресторан «Стиклю», где подавали изумительно вкусное и свежее литовское пиво и разные местные деликатесы вроде копченого сыра или цеппелинов — таких больших картофельных штук с мясом, по форме действительно напоминающих дирижабли. А потом наступало время джаза. В Вильнюсе всегда любили джаз. Еще тогда, в восемьдесят девятом, почти в каждом доме, где мне случалось бывать, играла именно эта музыка, причем попадались и всяческие редкости вроде «Хлои» в аранжировке Эллингтона или малоизвестных пластинок Коула Портера. В Вильнюс часто приезжали известные джазовые исполнители — играли в кафе и на открытых площадках.

Играли и во время комендантского часа — это был уж совсем не то Ремарк, не то Хемингуэй. В общем, было здорово.

Теперь Вильнюс джазует по полной — если приедете летом, не забудьте взять бесплатную городскую газету с концертной программой. Пить вино на веранде кафе, слушая, как парит над черепицей и трубами гортанное саксофонное соло, — специальное местное удовольствие. В такой вечер запросто можно хватить лишнего. Более того, это непременно стоит сделать. Чтобы потом, когда кончится музыка, отправиться на заплетающихся ногах ходить-бродить по горбатым улочкам, к проспекту Гедиминаса, а оттуда и до «Неринги» рукой подать — если кого мучает ностальгия. А наутро позавтракать живительным супчиком в «Айриш Пабе», поразившись копеечным по московским меркам расценкам, арендовать автомобиль и укатить к морю.

Немецкий городок Мемель, нынче Клайпеда, вопреки географии всегда казался мне чем-то вроде вильнюсского предместья. Правда, до предместья часов шесть активной рулежки, а на большом автобусе — и того дольше. Но результат того стоит. Клайпеда — это такое место, откуда начинается Куршская коса — поросший сосновым лесом кусочек суши между Балтикой и пресным заливом. В Клайпеде есть порт, и, как всякий портовый город, она изумительно пахнет солью, гнильем и мазутом. Над водой склоняют длинные коленчатые шеи портовые краны, а на пирсе голубой краской выведено на трех языках «Slow speed» — «Leta lega» — «Тихий ход». Через залив курсирует паром. С берега можно разглядеть, как пассажиры курят, облокотившись на парапеты и глядя, как упитанные белые чайки выхватывают из воды сверкающих мелких рыбешек. Пассажирам наверняка хочется напялить белые матросские шапки и, побросав все, сесть на корабль и уплыть. Мне, по крайней мере, хотелось. Для таких, как я, в Клайпеде был устроен яхт-клуб.

В Клайпеде я не была уже, наверное, лет пять. И если честно, то я ничего не знаю о судьбе клайпедского яхт-клуба. Вполне возможно, что его упразднили или превратили в модный ресторан. Как бы то ни было, я позволю себе пренебречь журналистским долгом и не полезу в Интернет выяснять, что с ним случилось, — потому что мне станет ужасно грустно, если клуба действительно больше нет. И я больше никогда не проснусь от звука швейной машинки, вспоминая спросонья, что в соседней комнате сшивают паруса для регаты. И не выпью кофе на залитом солнцем пирсе и не встану за штурвал юркой посудины, чтобы ювелирно провести ее между стальными телами кораблей. И русская женщина Ирина, лучше всех умеющая шить паруса, не подарит мне пару отличных шерстяных носков — потому что в августе на Балтике уже очень прохладно, особенно вечерами. Так что единственная альтернатива носкам — это вверить свои босые ступни победителю регаты, худому светловолосому литовцу, которому кажется очень смешным, что Вини-Пука-Тукас по-русски произносится Винни-Пух. А потом мы с литовцем и вовсе сойдем с ума — так что, отправляясь к морю, будем все время выходить к заливу. В полном соответствии с глумливым законом жанра сентиментальных путешествий. Природа не терпит пустоты. На месте утраченного немедленно появляется что-то новое. Пустота остается внутри нас. Постепенно она становится воспоминаниями, слезами, картинами, рассказами спьяну. И когда пустота начинает предательски заполнять внутренности, вы спасаетесь бегством: например, едете на Белорусский вокзал и покупаете билет Москва — Вильнюс. Вы бродите по очень ухоженному, почти европейскому городу, улавливая глазом знакомые абрисы, но не узнавая детали. Вы стоите на улице Венолиса или улице Тилто и, словно слепой, вглядываетесь в окна, где давно живут чужие люди. Потом, сделавшись очень грустным, вы отправляетесь в бар и заказываете там только двойные порции. Вы уже почти плачете, когда бармен отправляет в пасть вертушки диск Майлса Дэвиса. Под чистые стеклянные звуки внутри вас открывается какая-то дверца, куда, словно солнечный свет или дым из труб, вплывает призрачный город со всеми своими крышами, дворами, звуками, Любовями и рекой. Осторожно, боясь потревожить и расплескать, вы выходите из бара. На проспекте Гедиминаса сгущаются сумерки и Майлс Дэвис продолжает играть.

(Ст. «Невеликое княжество Литовское» впервые опубликована в журнале «Вещь», 2002 г.)

ХАРАВГИ

Несколько лет назад мне довелось работать переводчиком на съемках. Греческая киногруппа снимала фильм о последних днях лорда Байрона. Дни эти, как известно, прошли в Греции, куда Байрон привез сундук золота для греческих повстанцев, влюбился в местного мальчика, заболел лихорадкой и умер. Сундук с золотом украли, но об этом факте я вспомнила много позже, когда далекий греческий остров Санторини, куда я приехала навестить друзей, вовлек меня в цепь удивительных событий, впечатливших меня не столько сюжетом, сколько свойственной только Греции символичностью. События эти произошли летом, но начало им было положено в те холодные осенние дни, когда по съемочной площадке ходил несчастный режиссер, повторяя: «Плохо, плохо».

Фильм должен был получиться печальный и философский. Чтобы добиться подобного эффекта, для съемок требовались дожди. Греки — народ экономный. Поэтому снимать кино про Байрона в Греции они отправились в Крым.

В Крыму стоял светлый, прохладный октябрь. Съемочная группа жила на мрачной, густо опутанной темной зеленью вилле, в прошлом даче одного из сталинских сановников. Дождя все не было и не было. Актеров мучило тяжкое безделье, и, переодетые в костюмы повстанцев, крестьян, офицеров и торговок рыбой, они бесцельно бродили тут и там, сидели под деревьями и пили молодое крымское вино.

Греческий актер, игравший Байрона, был в самом деле чем-то похож на лорда — нервный, худой, с нежным измученным лицом и длинными девичьими ресницами. В театре он играл комедийные роли. Пригласить именно его на роль Байрона было смелой находкой модного режиссера. Режиссерский замысел был изящно-философичен: больной, слегка выживший из ума Байрон приезжает искать спасения в прекрасной Греции. Привозит золото. А эта самая Греция обманывает, дурит, губит его, устраивает насквозь лживый перформанс с повстанцами. Режиссер хотел показать настоящую Грецию, такую, в которую без памяти влюбился великий англичанин. Грецию — прекрасную и лживую, великую и недостойную своего величия. Но что-то не получалось — режиссер, как ни старался, не мог ухватить сути собственного замысла. Ждал погоды не у того моря.

От нечего делать актеры заводили служебные романы. Байрон ухаживал за гримершей Машей, однако ухаживания давались трудно, поскольку между Байроном и гримершей стоял непреодолимый языковой барьер. Однажды он смущенно попросил меня пойти вместе с ним на свидание к Маше и помочь объясниться. Что я и сделала. Потом то же самое повторилось с костюмершей и помощницей режиссера. Перед напором байронического обаяния, усиленного моим красноречием, рушились даже самые прочные бастионы. Между тем мы с Байроном подружились.

Как-то вечером мы сидели на берегу и разучивали греческие народные песни прямо под окнами строгого режиссера.

Байрон комично прыгал и выводил козлиным тенором:

— И клизоменес мас влепи нихта, мас влепи аспри ке харавги...

То есть «и запертых на ключ нас увидят только ночь, звезды и...» — последнего слова я не поняла. Из объяснений Байрона выходило, что «харавги» — это какое-то особенное состояние неба, какое бывает только над Грецией не то ранним утром, не то в сумерках, когда что-то происходит со спектром и кажется, что свет движется. И что это «харавги» — явление вовсе не метафизическое, а в буквальном смысле очевидное, как луна или рассвет.

— Ты поняла? Поняла? — допытывался Байрон.

— Нет, — честно признавалась я.

Вдруг Байрон серьезно сказал:

— Понимаешь, эта роль для меня — большой шанс... Жаль, что с фильмом ничего не получится.

— Почему? — удивилась я.

— Потому что мы не там снимаем. В Греции другой свет. Его невозможно подделать.

— Да брось ты, все получится, — заверила я Байрона. Тут открылось окно, и взбешенный режиссер велел нам убираться орать песни в другое место.

На следующее утро режиссер собрал группу и объявил, что по указанию продюсеров съемки в Крыму решено прервать. Мы разъехались, и долго в зимней слякотной Москве я вспоминала Байрона, осенний Крым и странное слово «харавги».

Почти через год я отправилась на стажировку в Афины. Я приехала в августе, когда в университете еще не было занятий. В пыльных Афинах я дохла от жары и скуки — знакомых у меня не было. Однажды в моей афинской квартире раздался звонок. Звонил Байрон. Он случайно узнал, что я в Греции, отыскал мой телефон и пригласил меня навестить его на острове Санторини, где он живет со своей подружкой Арити. Я с радостью дала согласие.

Про Санторини мне было известно, что это остров в Эгейском море неподалеку от Крита, что некогда он назывался Тира, что вулкан, проснувшийся на острове тридцать пять веков назад, угробил крито-микенскую цивилизацию, которую откопали Эванс со Шлиманом. В Афинском музее я видела замечательное собрание керамики и фресок «Коллекция Тиры». Настенные росписи, найденные в местечке Акротири, изумительной сохранности и красоты — цветы, голубые обезьяны, прогулочная лодка с «фонариками» и самая любимая — мальчик в сандалиях со связками голубых рыб в руках, очень похожий на христианского Товия.

От Афин до Санторини — восемь восхитительных часов пути на небольшом прогулочном теплоходике. Солнечный эгейский воздух, легкие волны — ощущение, будто попал в волшебные пределы мифа. Проплывают на горизонте горбатые острова — серо-зеленые, тихие... Кто населяет их? Люди, кентавры? Разгадка где-то совсем рядом и ускользает. От легкой качки меня сморило и начало клонить в сон.

Ближе к закату воздух стал густеть, освещение изменилось — само море стало аметистовым, драгоценным. Среди закатных вод вдруг встали на горизонте охряные, красные, черные, изрытые осыпями скалы. Мы плыли по огромному, затопленному кратеру вулкана, который когда-то составлял большую часть острова. То, что осталось на поверхности, походило на огромную щербатую челюсть. Изогнутый, как подкова, скалистый берег острова представлял собой почти отвесную трехсотметровую стену. Наверху виднелся уступчатый белый город — тесные улочки, простеганные ниточками электрических фонарей.

Мы причалили к маленькой пристани. У пирса покачивались на воде небольшие белые яхты и разноцветные лодочки. Из таверны на берегу доносились громкий говор и смех. Фигура в белой рубашке энергично махала руками с берега — за мной приехал Байрон. После приветственных объятий мы направились к канатной дороге, которая вела в город.

Городок Санторини — симпатичное курортное местечко. Несмотря на поздний вечер, жизнь здесь была в самом разгаре. На освещенных улочках слышались разноязыкий говор и смех, над улицами носились чудесные запахи — на открытых углях жарились аппетитные ребрышки и круглые рыбы, публика медленно гуляла туда-сюда, сидела на террасах многочисленных кафе и баров. Мы уселись за белый столик на открытой веранде. Официант принес бутылку «рицины» и ведерко со льдом — здесь принято охлаждать вино. Байрон рассказал, что он живет на Санторини все лето, так как после крымских съемок больше не играет в театре. Он хочет написать книгу. Я спросила про фильм — оказалось, что его все-таки закончили, хотя почти все крымские эпизоды пришлось переснимать. Режиссер даже получил приз на греческом фестивале. Байрон еще что-то рассказывал, но я почти не слушала его. На меня снизошли покой и благодать этого места. После пыльного мегаполиса воздух Санторини ласкал, исцелял, хотелось пить его как вино. Хотелось вот так всю жизнь сидеть на белом стуле, созерцая двери белых домов, ступени за ними, двух женщин на балконе, кисею, летящую из открытых окон, цветы и ослепительные шляпки, улыбки и трости, столики на шумных террасах, темные, полные шорохов арки, спичку, поднесенную к трубке, медный дверной колокольчик... Я чувствовала, что проникаюсь таинственным кофейно-пряным обаянием островной жизни с ее вековым колониальным far niente.

Дом моего Байрона оказался просторной двухэтажной виллой с террасой и бассейном. Он одиноко возвышался на склоне горы, у подножья которой притулилась рыбацкая деревушка. Нас встретила симпатичная Арити, и втроем мы еще долго сидели на прохладной террасе, смотрели на огоньки далекого маяка, мерцающие на фоне непроглядной черноты, и слушали уханье моря. Заснула я с ощущением наступившего счастья.

Когда проснулась, было шесть утра. Сквозь белые ставни в комнату пробивалось солнце. Решив немедленно обследовать окрестность, я натянула купальник, шорты, тихо выбралась из дома и направилась по каменистой тропинке вниз — к морю.

Утренний Санторини был прекрасен. Банально, но другие эпитеты здесь не годились. Небо, солнце, оливковая рощица на горизонте — весь ландшафт в драгоценной оправе моря был столь безжалостно великолепен, что хотелось куда-нибудь спрятаться, словно ты — бледная немочь со слабыми мышцами — незаконно бродишь перед очами бога — не милосердного христианского, который поощряет телесную немощь, а античного, беспощадно совершенного. Красота острова завораживала, даже пугала.

Однако, по мере того как я спускалась с ветренной и солнечной горы, тревожное чувство утихало, сходило на нет. Передо мной лежала уютная рыбацкая деревня, вся бело-синяя, сахарно-лазоревая, будто сошедшая с картинки. Сияющие домики с плоскими крышами, голубые двери, ставенки с прорезями. Миловидная церквушка — медный колокол в плоской фигурной арке. Повсюду цветы — анемоны, гиацинты. Запертая кофейня, под полосатым навесом — башенки составленных стульев. Деревенский магазин, где можно купить всякую всячину — от расчески до газонокосилки. По пыльной дороге старик-крестьянин вел под уздцы хмурого мула. Я приветствовала его:

— Калимера!

— Калимера, кирия, — улыбнулся старик в ответ.

За деревней дорога, петляя, спускалась вниз. Мне встретилась деревянная палка с табличкой, на которой синим по белому было выведено «Таласса» — море. Я пошла, куда указывала простодушная табличка, и вскоре передо мной замаячила лазоревая гладь, на фоне которой красовался еще один деревянный флажок-указатель с надписью «Пляж». Я решила, что добрые островитяне не дадут мне пропасть, и отправилась по каменной тропке.

На пляже меня ожидал сюрприз. Я знала, что такое бывает на островах вулканического происхождения, например, в Карибском море. Но почему-то не ожидала увидеть это здесь. Песок на пляже был совершенно черным. Крупные песчинки посверкивали на солнце. Песок не жаркий, приятный на ощупь. Но от сочетания маслянистой, тяжелой морской синевы и черной полосы пляжа опять повеяло недобрым, колдовским. Черный пляж грубо нарушал здешнюю приветливую колористику — в нем чуствовалась то ли ошибка дизайнера, то ли усмешка божества. Осторожно заходя в море, я вдруг четко ощутила, что стою над гигантским кратером вулкана, что подо мной самая настоящая бездна, а остров — это кусок вывороченной с корнем земной плоти, шелушащейся по кромке мертвым, черным песком.

С такими мыслями заставила себя проплыть метров сто и быстро вернулась назад. Я с детства не боялась никакой воды, но в этом море мне было жутковато. Услужливое воображение нарисовало медленно поднимающихся из бездны чудовищных фиолетовых осьминогов, огромных хищных рыб и страшного левиафана.

Выйдя на пустынный берег, я заметила на песке человека. Он сидел вполоборота ко мне, так что я видела лишь склоненную загорелую спину — он что-то писал или рисовал. Лицо закрывали выгоревшие пряди нестриженых волос. На грека этот блондин явно не тянул — скорее швед или англичанин. Я подошла ближе.

— Калимера, — сказала я по-гречески.

— Калимера, — улыбнулся незнакомец.

Я продолжила по-английски — ответом мне была лишь растерянная улыбка. «Не может быть, чтобы грек», — подумала я. Но на всякий случай заговорила по-гречески. Он лишь пожал плечами. Не знать ни слова по-английски в Греции могут только греки. Но не говорить на родном языке греки не могут.

Я подумала и спросила по-русски: «Откуда ты?» И услышала в ответ: «Из Питера». Я не смогла сдержать возглас изумления.

Пляжный человек рассказал, что его зовут Андрей, он — художник, учился в академии, три месяца назад приехал в Грецию рисовать, да так и застрял здесь — виза давно закончилась, деньги тоже. Теперь путешествует с острова на остров, рисует и продает свои работы туристам. Тем и живет.

Рядом с ним на песке стояла квадратная плетеная корзина, доверху наполненная плоскими камнями. На них были нарисованы рыбы. Я наугад достала из корзины темно-фиолетовую круглую камбалу с хитрой заушной улыбкой. Рисунок был очень искусный.

— Здорово, — искренне похвалила я. Любуясь рисунком, машинально перевернула камень — и от неожиданности чуть не выронила камбалу: на обратной стороне красовался рыбий скелет с ощеренной пастью и страшным затекшим глазом. Заглянув в корзину, я обнаружила целый ихтиологический паноптикум — симпатичные рыбки имели одинаково гнусный реверс. Было в этом что-то противное, однако задумка была оригинальная, а исполнение — просто великолепное. Двуликих чудищ можно было хоть сейчас выставлять в салоне.

— Сколько стоит?

—10 долларов.

Денег у меня с собой не было. К тому же мне хотелось продолжить знакомство. Недолго думая, я пригласила Андрея к нам на виллу — завтракать. Он с радостью согласился. Сказал, что со вчерашнего утра ничего не ел. Мы отправились вверх по тропинке, прихватив корзину с чудовищами.

Увидев меня в сопровождении худосочного плейбоя, Байрон и Арити несколько удивились. Но стоило им увидеть рыб, как оба пришли в полный восторг. Арити внимательно рассмотрела каждую и купила сразу четырех — двух зубастых пираний, скалярию и рыбу-хирурга. Арити рассыпалась в комплиментах Андрею. Она сказала, что ему надо выставляться, что он должен непременно поехать с ней в Афины, у нее полно знакомых галерейщиков, они устроят выставку. Андрей улыбался и благодарил. Байрону мой новый знакомый тоже понравился, и я с удовольствием перевела ему приглашение на ужин. Он попросил разрешения оставить у нас до вечера корзину с рыбами.

Вечером Андрей явился в белых шортах и футболке, которые очень шли к его загару. Светлые волосы были собраны в хвост. Он прихватил бутылку вина.

Ужинали на террасе. Байрон приготовил на жаровне больших красно-золотых рыб. Арити принесла салат и жареный козий сыр.

На террасу стремительно опускались сумерки. Арити зажгла лампу, и к ней сразу слетелись большие бабочки — в ярком свете их шелестящие крылья казались прозрачными. Спокойное море мирно дышало где-то далеко внизу, в воздухе сквозил аромат цветущей вербены. Тишину нарушали только наши голоса. Говорили о Греции. Андрей сказал, что настоящий художник должен жить только здесь, потому что Греция — это бог. Бог, который обитает во всем: в пейзаже, во времени, в самом ходе вещей. Он заполняет любую форму — поэтому явления не делятся на добро и зло. Так возникает космос. А настоящий художник должен, в конце концов, оказаться за гранью добра и зла. Я сказала, что лорд Байрон тоже хотел оказаться за гранью добра и зла, а в результате умер от лихорадки на вонючей подстилке. Среди самых прекрасных в мире пейзажей. «Потому что был слабым! А в Греции надо быть сильным!» — ответил Андрей. Арити расхохоталась и сказала, что мы говорим глупости. Тогда Андрей взял меня за локоть сильной рукой и увел гулять...

Когда мы вернулись, на террасе все еще горел свет. Байрон в одиночестве сидел у стола, опустив голову. Перед ним стояла полупустая бутылка.

— Хотите вина? — предложил он нам.

— Нет, — сказал Андрей и ушел спать. Байрон вдруг показался мне очень грустным и

одиноким. Не хотелось бросать его одного на пустой, темной террасе. Я придвинула стул, Байрон налил мне полный бокал, мы улыбнулись и, молча, выпили.

— Поехали на маяк! — вдруг сказал Байрон. — Я покажу тебе харавги. Только надо ехать прямо сейчас, а то будет поздно!

И мы поехали. Несмотря на то, что я едва держалась на ногах, Байрон вывел из гаража «Тойоту». Как сумасшедшие, мы пронеслись через деревню, резко свернули на шоссе. Примерно через полчаса жуткой езды по серпантину мы затормозили у подножья высокой горы. Дорога наверх была перекрыта полосатым шлагбаумом. «Въезд запрещен», — гласила надпись.

— Дальше пешком, — сказал Байрон.

Мы бросили машину и с пьяным упорством полезли вверх по крутой дороге. Идти пришлось без малого километр.

Наверху дул сумасшедший ветер. Мы обогнули каменное основание старого маяка и вышли на высокий обрыв. Земля под нами резко уходила вниз — обрыв был высотой метров сто, а то и больше. На выступающем краю обрыва стояла маленькая кованая скамеечка. Рядом с ней торчал одинокий колючий куст, и казалось, что и куст, и скамеечка парят между небом и землей, посреди восхитительной голубеющей пустоты. Мы сидели в нескольких сантиметрах от края пропасти, словно в фантастическом зрительном зале. Перед глазами простиралась зияющая темно-лиловая пустыня. В ней происходило непрестанное движение. Световые потоки ласково и властно пронизывали пространство, словно собирая его в тугие сине-сиреневые, отливающие розовым складки. Море и небо слились в бесконечую, сияющую даль. От этого зрелища по всем моим жилам пробежал еле сдерживаемый восторг. Я вдруг остро ощутила, что вся моя жизнь имеет смысл, потому что является частью этой световой мистерии. И тут на меня словно что-то нашло. Тело стало легким и сильным. В нем вдруг очнулась такая немыслимая, дикая, первобытная свобода, что ради этого можно было хоть сейчас умереть. Отныне не был больше добра и зла — был только бог, его сила во мне, его смех. И в этот момент из багряной прорези горизонта показался сияющий солнечный край, и мир вспыхнул навстречу солнцу, словно улыбка тысячи исцеленных. Байрон вскочил, схватил меня за руку, и мы, словно полоумные жрецы, задыхаясь от немыслимого счастья, бешено закружились по обрыву. Мы скакали, как взбесившиеся кентавры, и что было сил вопили: «Солнце! Свобода! Ха-рав-ги!»

Когда мы, тихие, совершенно обалдевшие, вернулись домой, комната, где спала Арити, была заперта снаружи. Ключ торчал в замочной скважине. Андрей исчез. В кабинете Байрона были варварски взломаны ящики стола и похищены все деньги и драгоценности Арити. На моей кровати валялась вывернутая наизнанку сумочка, откуда пропала вся наличность, кредитная карточка и заграничный паспорт. На полу стояла плетеная корзина, полная разноцветных двуликих рыб.

ПОТРЯСЕНИЯ

120 ДНЕЙ БЕСЛАНА

6 сентября 2004 года, спустя три дня после штурма захваченной боевиками школы № 1 в городе Беслане, в газете «The Times» вышла статья «Беслан изменит мир как 11 сентября». Автор — британский аналитик Уильям Реес-Могг писал: «Последние три года мир провел в попытках приспособиться к последствиям терактов 11 сентября. Это событие доминировало и доминирует в политической жизни Америки. Оно раскололо Североатлантический альянс, оставив Францию с Германией по одну сторону, а США и Великобританию — по другую... Именно 11 сентября во многом стоит за дестабилизацией мирового рынка нефти и ростом исламского терроризма. Так же, как налет на Перл-Харбор или убийство эрцгерцога Франца-Фердинанда в Сараево 28 июня 1914 года, 11 сентября стало одним из дней, которые изменили мир. Теперь в один ряд с этими трагическими датами встает и захват школы с учениками в Беслане, совершенный 1 сентября. Для русских Беслан — событие, после которого меняется очень многое: факторы взаимоотношений мировых держав; будущее самой России, включая и будущее Путина как президента; будущее войны против террора, включая отношения России и Запада с исламом. Такие события, как Беслан, специалисты по стратегическому прогнозу называют «маловероятным событием с сильным эффектом».

Я должна извиниться за слишком длинную цитату, но из нее понятно, зачем я отправилась в город Беслан. Увы, мир повернулся так, что грустные темы раз и навсегда стали частью lifestyle, вырвавшись далеко за рамки новостного потока. Осетинская трагедия давно перестала быть горячей новостью. Беслан 4 месяца спустя — это покрытые грязью улицы, утлые строения из кирпича и обитающие в них 36 тысяч людей в разных стадиях посттравматического психоза.

Ад — очень скучное место. Хроникер преисподней сталкивается с тяжелой художественной задачей: зафиксировать смесь ужаса, крови, предательства, сплавленных в дурную бесконечность, от которой сводит скулы, словно в рот вам набили серую пыль. За всю историю человечества описать эту вещь удалось всего несколько раз. Поскольку то, о чем я хочу рассказать, по масштабам превосходит мои возможности, позволю себе прибегнуть к помощи авторитетов.

Беслан. Данте

Топография ада имеет концентрическое устройство. Круги тяготеют к воронке, ядру, эпицентру, который распространяет вокруг сильнейшую и непостижимую жуть, в некоторых культурах древности именуемую «черным светом». В Беслане притяжение воронки ощущается почти физически. Кажется, что сам воздух звенит, и по мере приближения к главному бесланскому месту этот звон разрывает вам перепонки. А может, все это — разгулявшиеся нервы и никакого звона нет. А есть раздолбанная черная «девятка», на которой человек со шрамом от снайперской пули везет вас по улице Плиева, или Сталина, или Школьной, и, следуя взглядом за его рукой, вы видите грязную железнодорожную насыпь, серое небо, провода и пути, а за путями — кирпичное строение с разбитыми окнами и отсутствующими фрагментами крыши. Это школа номер один.

Зима в Осетии не холодная, но промозглая. Ветер гонит мокрый сопливый снег. Тонким белым слоем снег покрывает улицы, дома, зеленые сосны, крыши из шифера. А если крыши нет, снег падает прямо на пол. На цветы, бутылки с водой, грязные обрывки белых мальчиковых рубашек и разбитые портреты классиков. Белыми от снега становятся обгорелые кольца для баскетбола и остовы стен типового школьного спортзала, в котором непонятно как поместились тысяча триста человек, пусть даже некоторые были ростом не выше метра. Власти все не могут придумать, что делать со школой — то ли построить церковь, то ли Церетели позвать, — а пока развалины охотно посещают «туристы катастроф», увозя с собой поднятый с полу сувенир и эффектное фото на память. Любопытным есть на что посмотреть: за спортзалом следует тренажерный зал, а дальше по сгоревшим и заваленным мусором коридорам со следами артобстрела можно попасть в кабинет, где взорвалась шахидка 17 лет — мозги и кишки оставили россыпи серо-бурых капель на стенах. На втором этаже — кабинет химии, где в первые часы захвата террористы расстреляли мужчин. На школьном стуле лежит россыпь тлеющих сигарет — живые оставляют их для мертвых, которые перед смертью не смогли покурить. Дальше — учительская, библиотека и столовая, куда после начала штурма террористы согнали оставшихся в живых заложников. В столовой среди россыпей битого кирпича до сих пор валяется котел — может быть, тот, в который школьная повариха тетя Сима Албегова прятала маленького мальчика, пока другие маленькие мальчики вскакивали на окна и кричали нашим: «Не стреляйте, это мы, дети!»

В декабре температура воздуха за стенами столовой — около нуля, но внутри так холодно, словно все тело сковано железными обручами. Этот холод сродни «черному свету» — его невозможно описать в сводках Гидрометцентра. Его единственное описание — дантовская Каина, адский круг, где, вмерзшие в лед, навечно застыли «обманувшие доверившихся». К которым, по адскому ранжиру, должны быть отнесены взрослые, напавшие на детей.

Беслан. Кафка

Прием, который использовал в своих рассказах писатель Кафка, называют расхождением реальностей. Словно в тяжком наркотическом сне мир вдруг кренится и резко уходит из-под контроля. Например, однажды утром человек превращается в насекомое. Все остается на своих местах — комната, брюки, зубная щетка, — просто отныне оборотень вынужден есть, пить и в отчаянии бегать по стенам при помощи своих новых насекомьих рук. Весь процесс описывается автором в заунывной, крайне натуралистичной и намеренно перегруженной деталями манере.

Попадая в Беслан, вы, конечно, осознаете, что находитесь на родной российской земле, а значит, вряд ли перед вами предстанет пир человеколюбия. Однако вы уже знаете, что в фонд пострадавших от теракта собрано около 30 миллионов долларов и весь мир продолжает посылать в Осетию гуманитарную помощь. Что московские архитекторы вовсю разрабатывают план нового цветущего Беслана. Что с бывшими заложниками работают специалисты-психологи. Приветливые министры уже рассказали вам, что в Беслане будет синематека, роскошная школа со спортзалом и даже новый аэропорт. Вам продемонстрировали план по озеленению. Вы благодарите официальных лиц и отправляетесь, допустим, в городскую поликлинику. Там-то вы и вспоминаете про Кафку с его расходящимися реальностями.

В другой реальности — где нет министров и ведомств — есть игровой кабинет для детей, которые выбрались живыми из школы. Кабинет придумали московские специалисты, а работают в нем две девушки — психологи из Владикавказа. Девушки очень любят свой кабинет — правда, до последнего времени детишкам играть было холодно, так как не было ковра. Спасибо японцам — их благотворительный фонд пожертвовал и ковер, и батуты, и яркие палатки. Девушки работают в кабинете на полставки — пытаясь каждый день разговорить маленьких заложников, быстро «выгораешь». Зарплата у психологов 1200 рублей, а проезд стоит 30 рублей в день. На мой вопрос, не предлагают ли им доплатить из фонда, девушки вежливо улыбаются и отрицательно качают головами. За детишками приходят родители и родственники. Одна бабушка задержалась, потому что тащила домой 5 кг пшеницы, которую ей выдали в качестве гуманитарной помощи. Пшеница оказалась сырая. Мне приходится больно ущипнуть себя за руку, чтобы не дать «кафке» окончательно сгуститься, а миллионам долларов, архитекторам и озеленению вступить в жесткий клинч с японским ковром, зарплатой психолога в 40 долларов и мокрым злаком.

Беслан — действительно совсем маленький город. Поэтому, путешествуя в автомобиле местного человека, мы часто останавливаемся, чтобы поздороваться с его соседями и друзьями. Из этих разговоров я делаю вывод, что бывшие заложники и их родственники — очень занятые люди. Почти все они спешат в то или иное госучреждение, чтобы получить какой-нибудь документ или справку. Существуют тонкости — справку о тяжелом ранении нужно получить, пока оно не зажило, иначе его классифицируют как более легкое и сумма компенсации сократится.

Единственное, что бесперебойно действует в городе, в котором жизни не больше, чем в могиле, это хорошо налаженная бюрократическая машина. Именно она приводит в движение черные фигуры мужчин и женщин, бредущих по улицам. Эти женщины и мужчины не испытывают к своим правителям жгучей ненависти — как можно было бы предположить, — они их достойно и холодно презирают. Они получают бюллетени и справки, выправляют инвалидности — и только иногда говорят заезжему корреспонденту: «Напишите, что мы здесь умерли, умираем и будем умирать. Мы для них — замороженные трупы. Чтобы мы получали деньги, наши раны не должны заживать».

Худая кафкианская реальность трещит по швам, пока окончательно не распадается на две части — «мы» и «они». «Их» ад — это страх быть отлученным от клана. Существующий вне логики, почти животный, этот страх поразительным образом доминирует над базовыми инстинктами человека — жалостью и состраданием. Чтобы обидеть людей, вышедших из спортзала, пытаться воровать у них или лгать им, ресурсов человеческой психики недостаточно — тут нужно особенное, сверхчеловеческое устройство. Среди вопросов к мирозданию, которые возникают в Беслане, есть и такие: какому опыту доктора Гесса подвергают организм, прежде чем облачить его в мундир и погоны? Кем нужно быть, чтобы ради картинки на ТВ митинговать на кладбище, когда мимо несут гробы? И как заставляют этих ребят верить в то, что мигалки на их «пульманах» освещают светлый путь, а не самую дремучую адскую местность? Я не знаю методов селекции, но я видела результат.

Во время бесланских событий этот человек работал в штабе по руководству антитеррористической операцией, где ему поручили некрупную, но подлую работу. Он сделал ее, как смог — и взамен получил министерское кресло и несколько тысяч людей, которые не подадут ему руки под расстрелом и следствием. В 10 часов вечера он сидит в огромном пустом здании, где кроме него есть только я и уборщица. На нем хороший костюм и очки в тонкой оправе. Он просит не называть его имени. Он просит выключить диктофон и, когда я нажимаю кнопку, произносит с искренней тоской: «Слушайте, в Якутии сгорел детский интернат. Почему вы не едете туда? Зачем вы сюда все приехали?» Я смотрю на фаланги пальцев господина министра, покрытые густой черной порослью, и думаю, что могла бы дать ему совет. Если однажды утром из зеркала на тебя взглянуло странное существо, от него можно попробовать убежать. По стенам.

Беслан. Пазолини

О том, что происходило с 1 по 3 сентября в спортзале первой школы, буду говорить не я. Об этом расскажет красивая женщина, которая в моем мобильнике значится просто Лариса Герой. С Ларисой мы встретились в отделении челюстно-лицевой хирургии Института стоматологии, где гениальные врачи буквально из ничего собрали ей пол-лица. Ларисе предстоит еще несколько операций — в ее руку попало восемь осколков. Сын и дочь Ларисы, которых в спортзале она закрыла собой, живы-здоровы и ждут маму в Беслане.

«1 сентября была страшная жара, поэтому праздничная линейка началась не в 10, а в 9. Я с сыном-первоклассником и дочерью-студенткой стояла в центре школьного двора, когда начались выстрелы. Несколько классов, в основном старших, разбежались, а остальных погнали в спортзал. Террористы требовали выбросить телефоны и тут же разбивали их. Потом закрыли двери и заставили мужчин и ребят-старшеклассников развешивать бомбы на баскетбольных кольцах. Остальным приказали сидеть и смотреть в пол. Для убедительности стреляли в воздух. Они убили мужчину, который пытался бежать, и еще нескольких ранили. Один буквально истекал кровью рядом со мной. Я была вся в его крови — руки, лицо, юбка. В зале было очень душно — непонятно, как полторы тысячи человек уместились на крошечном пространстве. В первый день террористы еще выпускали детей в туалет и приносили ведра с водой. Воду перестали давать на второй день — после того, как те, кого они требовали: президент Осетии Дзасохов, президент Ингушетии Зязиков и советник президента РФ Аслаханов — не пришли на переговоры. Нам так и сказали: «Как только мы увидим президента Дзасохова, вы увидите воду».

На второй день стало совсем худо. Дети плакали, просились в туалет. Мальчики писали в бутылки, с девочками было сложней. Мы давали им тряпочки, куски одежды. Дышать было совершенно нечем. Террористы, когда заходили в зал, зажимали носы. Вонь была отвратительная, но еще отвратительнее было сознавать, что никто не рвется спасать заложников. По телевизору говорили, что в школе нас 354. И Рошаль выступал: «Дети могут прожить без воды 8—9 дней, никакой паники нет».

Мы пытались хоть как-то контактировать с террористами, просили воды для детей. Самым разговорчивым был их пресс-секретарь по кличке Али. В ночь со 2-го на 3-е Али дежурил у «лягушки» — держал ногу на педали главного взрывного устройства. Я подошла и спросила, как идут переговоры. Он посмотрел на меня и говорит: «Ты рассказывала, что сон видела, перед тем как прийти сюда». Я действительно видела сон: плотину на реке, и как будто вода прибывает и плотину вот-вот сорвет. Он спрашивает: «В какую сторону потекла река?» Я говорю: «Не помню». Он замолчал, а потом сказал: «Знаешь, в России нет разницы между понятиями «террористы» и «заложники». Мне сказали — у тебя есть около полутора суток, что хочешь, то и делай. Хочешь уходи, хочешь стреляй».

А потом был третий день — самый страшный. Люди совсем обессилели. Дети в обморок падали, у многих бред начался, галлюцинации. У одного мальчика язык стал западать — ему все равно воды не дали, тогда мама схватила бутылку с мочой и выплеснула ему на лицо. Другие начали ругаться, что всю мочу истратила. Люди были в ужасном состоянии — мне казалось, они сами начнут на растяжки бросаться. Взрывы в зале прогремели совершенно неожиданно. Я только увидела, что все горит и что дети в панике побежали к окнам, а им в спину стали стрелять. Я побежала в сторону тренажерного зала — по мертвым людям. У трупов были страшные лица и огромные дыры от болтов и гаек, из которых были сделаны бомбы. Те, кого убило на месте, так и сидели на корточках, у стен, засыпанные известкой. А потом по школе начали бить артиллерийскими снарядами. Я упала на пол и попыталась закрыть собой троих детей. Потом меня ранило, кровь закапала. Я подумала: «Господи, как же это больно», и еще подумала, надо бы кровь утереть, чтоб на мальчика не капало. Я поднесла руку к лицу и почувствовала, что трогаю кость. Потом ничего не стало — ни стрельбы, ни грохота. Только тишина и звон бокалов, дзинь-дзинь. Пришла в себя оттого, что мой сын плакал: «Маму убило!» Целым глазом я увидела ногу в камуфляже — спецназовец стоял рядом, смотрел, не остался ли кто в живых. Я его за ботинок тронула. Он наклонился и говорит: «Потерпи, девочка, сейчас на носилки положу». А я лежу, улыбаюсь и думаю: «Он меня в сорок лет девочкой назвал. Приятно!» И потеряла сознание».

Беслан. Фон Триер

Я никогда не была поклонницей творчества режиссера фон Триера. Скорее я солидарна с теми, кто призывает топить великого датского кинематографиста в тазике со зрительскими слезами. Но, побывав в Беслане, могу сказать, что создатель «Догвиля» кое-где оказался излишне скуп на эмоции.

Перед вами отрывок передовой статьи из газеты «Голос Беслана»: «Учитель — профессия жертвенная. Иногда — в прямом смысле. Многие учителя, их имена знают в Беслане, исполнили свой долг. Однако не все. Что они скажут и как посмотрят в глаза детям, которые остались в живых и были свидетелями их поведения в спортзале? Что они смогут сказать детям о чести, совести и правде?»

Лена Касумова, завуч первой школы города Беслана, швыряет газету на стол и сидит, опустив голову. Лена — любимица мировой прессы. После теракта о завуче первой шкопы Касумовой написали журнал Time, газета Le Monde и множество других изданий. Ее история — из тех, за которые получают высшие репортерские награды. Созданный Леной и другими учителями из числа заложников Комитет помощи пострадавшим от теракта называют примером становления гражданского общества.

В первые дни и недели после захвата бывшие заложники и их семьи столкнулись со множеством бытовых проблем: во что обуть ребенка, если кроссовки сгорели в школе, у кого из соседей занять до первой компенсации тысячу рублей и т.д. Огромные суммы, которые весь мир присылал в Беслан, аккумулировались на открытых государством счетах и предназначались для долгосрочных программ по реабилитации. На этом фоне структура «учкома» оказалась весьма мобильной и эффективной. Все деньги, приходившие по реквизитам счетов, размещенных на сайте beslan.ru, немедленно распределялись по семьям. Вызывая безоговорочное доверие у жертвователей, учителя могли оказывать реальную помощь. Лена Касумова и ее коллеги лично разносили деньги по домам.

Люди заваливали «учком» благодарственными письмами.

Все началось в тот день, когда представитель силовых структур озвучил информацию о том, что оружие в первой школе террористы спрятали заранее — во время ремонта. Вскоре информацию об оружии спецслужбы опровергли, но на стенах школьного остова уже появились надписи: «Лидия — сука, тебе не жить». Объектом травли стала и Лидия Цалиева — директор первой школы. Потом взялись за учителей. Обезумевшие от горя матери, потерявшие детей, понесли в местную газету коллективные письма о том, как учителя, вместо того чтобы спасать детей, пили кофе, развалясь на полу спортзала. Как они кричали на своих учеников и выхватывали у них бутылки с водой. Как директор угощалась конфетами «Коркунов» из рук террористов. Вместо того чтобы тихо отправить эту бредятину в помойку, а несчастных женщин — на лечение от посттравматического шока, газеты печатали письма на первых полосах. Никакая цензура им не препятствовала — учителя в качестве виновных отвлекали внимание от представителей власти, во всем блеске проявивших себя в дни захвата школы. На этом фоне деятельность учительского комитета была признана опасной и вредной. Учителей почти открыто обвинили в злоупотреблениях и воровстве. Чтобы не раздражать людей, чиновники рекомендовали сайт закрыть, а финансы учкома подвергнуть прокурорской проверке. А в частном порядке посоветовали учителям терпеть и ходить по улице с опущенной головой.

Лена Касумова — тоненькая женщина в черном свитере — смотрит на меня расширенными глазами и говорит: «Я пробыла там три дня — скажите, как я могу воровать деньги? Моя вина в том, что я вышла оттуда живой. Когда я об этом думаю, то хочу обратно в спортзал».

А теперь, кто может, тащите тазик.

Мой Беслан

«Неточность — вежливость снайпера», — улыбаясь, произносит владелец бесланского компьютерного клуба, потирая шрам на лбу, полученный первого сентября от снайперской пули. Мы сидим в клубе, на двери которого еще вчера была вывеска «Учком», и ждем, когда сосед сверху привезет украденную невесту. Отбивать невесту прискачут ее свирепые братья. Моему собеседнику впрягаться за соседа предписывает обычай, а мне любопытно посмотреть, чем дело кончится. На столе — горячие осетинские пироги с сыром и зеленью. Очень, кстати, вкусные. Отправляя в рот очередную порцию калорий, я думаю о том, что мне нравится осетинский народ. Мне нравится внутреннее достоинство этих людей, их вычищенная обувь, совершенно не российское отсутствие холуйства. Мне нравится, что заложница Залина Албегова, чей сын учится в интернате, принадлежащем Михаилу Ходорковскому, отобрала у меня футболку с надписью «Свободу МБХ» и теперь гордо разгуливает в ней по госучреждениям. Мне нравится, как жители Беслана не заметили митинг, устроенный 6 сентября чиновниками из Москвы прямо на кладбище, где хоронили детей. Мне нравятся осетинские дети. Как у многих южных народов, у осетин очень красивые дети. С возрастом черты могут слегка грубеть, но у маленьких мальчиков и девочек огромные глаза и почти прозрачные, нежные лица, словно у ангелов с итальянских фресок. И я сомневаюсь, что на небе есть Господь Бог, когда вижу эти лица на кладбище.

КАТРИНА-БЛЮЗ

24 августа 2005 года в тихом центре Карибского моря холодный воздух Севера встретился с теплым воздухом Юга. Столкновение фронтов — хотя и воздушных — образовало нечто, на кадрах аэрофотосъемки напоминающее пенку от капучино, размазанную по атласу Times. Со скоростью 240 км в час нечто двинулось в направлении подбрюшья Североамериканского континента — штатов Теннесси и Луизиана. 29 августа ураган категории extremely dangerous по шкале Саффира-Симпсона пробил защитную дамбу и обрушил приливную волну высотой 8,5 метра на город Нью-Орлеан. В результате визита, нанесенного «Катриной», произошло в том числе следующее: на бирже сразу на 16% увеличилась цена нефти марки «брент»; президент США Джордж Буш впервые за 20 лет снова выпил виски; непрофессионально проведенная эвакуация позволила мировым СМИ говорить о крахе национальной идеи Америки, разделившем нацию на черных и белых; упрямый 77-летний негр по прозвищу Толстяк Домино наотрез отказывался покидать затопленный город — так что мировая общественность была всерьез обеспокоена судьбой человека, который изобрел рок-н-ролл; намеченный джазовый концерт в Dana’s Club не состоялся — и если бы в затопленный Нью-Орлеан приходила почта, хозяйка клуба по имени Дана могла бы прочесть в газетах о том, что 29 августа под воду отправилось нечто гораздо большее, чем национальная идея и репутация президента Буша. В «ведьмином супе» из гнилой воды, нефтяных отходов и мертвых тел утонул великолепный и печальный город, в котором начался джаз — главная музыка XX века.

Моя поездка в город Нью-Орлеан, наполовину уничтоженный ураганом, отдавала бы туризмом катастроф, но меня извиняет одно обстоятельство. В новостях я прочитала, что после «Катрины» город Нью-Орлеан будет полностью перестроен. Это очень странное ощущение, когда город, в который ты давно хотел попасть и по каким-то незначительным причинам откладывал визит, умирает раньше тебя. Мегаполисы все же кажутся более стойкими, чем люди. Хотя, пожалуй, Нью-Орлеан — именно то место, от которого можно было ожидать подобной макабрической шутки: слишком уж необычайными тут всегда были отношения со смертью. Как бы то ни было, я купила билет и попросила нью-орлеанских джазменов пройтись вместе со мной по еще сохраняющим первозданный вид, но уже нежилым улицам, которые я, как, может быть, и кто-то из моих читателей, с детства почти на ощупь знала по книжкам, стихотворениям, фильмам и старым пластинкам, звучавшим очень-очень давно и совсем далеко от реки Миссисипи.

Весь этот джаз

Начало великой черной музыке, которую некоторые европейские снобы называют единственным настоящим вкладом Америки в сокровищницу мирового искусства, положили два довольно малозначительных события. В конце XIX века, когда закончилась американо-испанская война, разъехавшаяся по домам армия на радостях распродала за бесценок музыкальные инструменты — так что Нью-Орлеан оказался буквально завален оставшейся не у дел полковой музыкой. Вскоре после этого нью-орлеанским властям пришла в голову счастливая идея собрать многочисленные публичные дома и иные сомнительные заведения города в одном районе.

История — неточная наука. Тот, кто ищет материальные свидетельства прошедших событий, часто оказывается разочарованным, ничего подобного не найдя. С джазом в этом смысле все обстоит благополучно. Вся матчасть на месте — веселый нью-орлеанский райончик Сторивилл стоит себе и даже не задет «Катриной». Накупив почти дармовых валторн, черные музыканты стали создавать оркестры и дружно подались в «красные фонари» за длинным долларом. В Нью-Орлеане мне поведали сомнительную, но абсолютно дивную этимологию слова «регтайм». Якобы владелицы публичных домов не поощряли игру на духовых инструментах — трубный глас вселял беспокойство в сердца не за этим пришедших клиентов. В общем, пришлось трубачам не только переквалифицироваться в пианисты, но и придумать специальный стиль игры, ритмичной, но приглушенной, словно клавиатура накрыта тряпкой. А тряпка по-английски «rag». Также выяснилось, что одно из значений слова jazz на креольском диалекте — «трахаться».

К 1900 году, когда родился Губастый Сэчмо, более известный миру как Луи Армстронг, джазовые оркестры уже вовсю наяривали в нью-орлеанских кабаках, публичных домах и на кладбищах. В силу странного переплетения католической и языческой традиций похороны в Нью-Орлеане происходили самым удивительным образом. Город стоит на болоте, поэтому орлеанцы хоронят своих покойников в стенах-склепах, и от этого кладбища напоминают тихие белые города. В Нью-Орлеане как-то очень правильно сообразили, что покойнику уезжать в смерть и так грустно, поэтому нечего усугублять его страдания занудной музыкой. По городу похоронная процессия проходила с подобающе печальной миной, но как только гроб отправлялся в склеп, оркестр немедленно начинал наяривать такое, что шедшая за гробом публика пускалась в дикий пляс. К смерти в Нью-Орлеане привыкли относиться легко, как и к предшествующему ей временному состоянию.

Чемоданчик мистера Джейка

— Нью-Орлеан — единственный город в Америке, где можно просто жить и играть джаз, — улыбаясь, произносит Джейк Файн, белый джентльмен 77 лет, играющий на трубе как бог.

— Почему?

— У нас есть такое блюдо — рис и бобы. Стоит очень дешево. Если тебя интересует только музыка, просто ешь рис с бобами и играй себе.

Любому другому я бы рассмеялась в лицо. Только не мистеру Джейку. Мой собеседник — живая легенда нью-орлеанского джаза, игравший с самим Луи Армстронгом, выглядит совершенно неподобающим легенде образом. На голове у Джейка бейсболка-аэродром, в руках он имеет затертый чемоданчик, вроде тех, которые стыдливо прятали за спину советские командированные, а в чемоданчике — трубу, с которой на досуге выступает в Линкольн-центре, Карнеги-холле и других главных залах мира. Из чемоданчика мистер Джейк время от времени извлекает и другие чудеса — то тетрадь со стихами, а то фотографию девушки из Вильнюса, на которой был женат, но уже развелся. Я внимательно разглядываю серые глаза и худые руки мистера Файна. Мне кое-что не совсем понятно.

Я всего только второй день в Нью-Орлеане, и меня удивляет, почему Джейк Файн ходит пешком, а не путешествует в «Лимо» — ну и все прочее, что полагается по статусу, а еще больше меня удивляет, что именно великий человек забыл в полуразрушенном городе, куда из полутора миллионов вернулось не более 10 процентов населения. Я его об этом и спрашиваю — а мистер Джейк говорит про бобы. А потом становится совсем трудно разговаривать, потому что гремит музыка, Джейка Файна все время кто-то обнимает и просит поиграть.

Мы сидим за столиком в Dana’s Club — знаменитом нью-орлеанском джазовом месте. Чтобы говорить, нам приходится сильно напрягать связки — мисс Дана сегодня впервые открыла клуб после урагана, и сейчас на сцене свингует Джеймс Эндрюс, черный как вакса и почти такой же знаменитый, как мистер Файн. Мистер Эндрюс вскоре уезжает в мировое турне в поддержку нью-орлеанских музыкантов, куда его лично пригласила мисс Кондолиза Райс. Его соло производит у Даны такой фурор, что публика стонет. Джеймс берет какую-то нереальную ноту и резко замолкает. Клуб взрывается криками восторга. Джеймс представляет музыкантов: барабаны — девушка по имени Сёко из Японии, тромбон — Катя из Финляндии.

Обе девушки уехали из своих далеких стран и живут в Нью-Орлеане, потому что где еще жить, если хочешь играть джаз.

Я машинально щипаю себя за руку — настолько все происходящее похоже на прекрасный и сентиментальный сон. Двери у Даны открыты, и в них мне хорошо видно солдат в защитной форме, неспешно прогуливающихся по улице. Я вижу, как военная девушка с автоматом смотрит на запястье, и повторяю ее жест — до наступления комендантского часа в Нью-Орлеане еще есть время. Я вижу витрину напротив — дурацкий крокодил, обряженный Санта-Клаусом, — и вспоминаю предупреждения санитарных служб о том, что вернувшимся в город следует опасаться аллигаторов и ядовитой змеи-щитомордника.

Я говорю себе — спокойно, ты просто слушаешь музыку в городе, где произошло стихийное бедствие. Только это такая музыка, какую в богемных клубах не играют. Да и бедствий таких на земле не видали со времен Великого потопа.

Дизастер

В греческой трагедии был такой специальный персонаж — вестник несчастья. В нашей истории вестниками несчастья следовало бы назначить холодильники.

«Oh shit, откуда на улицах столько чертовых холодильников?» — недоуменно спрашивает меня фотограф — черный человек по имени Элайя. Солнечным утром мы с Элайей впервые прогуливаемся по Французскому кварталу — так в Нью-Орлеане называется исторический центр. Французский квартал почти не пострадал от наводнения. «Почти» означает, что вода здесь поднималась не выше метра. С погодой нам повезло — в конце октября в Нью-Орлеане +27 и ясное синее небо. По залитым солнцем пустынным улицам мы идем мимо разноцветных особнячков с витыми балконами, мимо изящных садиков, кофеен и антикварных магазинов. Мы идем по улицам очень красивого города, напоминающего Южную Францию или даже Испанию, и читаем названия на фарфоровых табличках. Я знаю их почти все — вот Бурбон-стрит, о которой грустно пел Стинг; Сент-Луис-стрит, где лет двести назад помещался бордель, более известный как «дом восходящего солнца» — да, да, тот самый, принадлежавший девице Мари Солейль-Левант; Бэзин-стрит, о которой сложен Basin Street Blues, исполненный дуэтом Фицджералд — Армстронг, Кабильдо — здание, где был подписан акт купли-продажи Луизианы...

Вопросом про холодильники мистер Элайя грубо прерывает мою сентиментальную топографию. Что ж, я добросовестный корреспондент и уже знаю, почему десятки ржавых, замотанных скотчем монстров портят изящный, залитый солнечным светом пейзаж. После «Катрины» оставшиеся без электричества, набитые мокрой едой рефрижераторы распространяли вокруг такую нестерпимую вонь, что немногие вернувшиеся в город люди первым делом вытаскивали их из домов. «Refrigerators on the street — хорошее название для блюза», — говорю я Элайе, и он отвечает, что никогда не слышал такого.

Если верить Теннесси Уильямсу, в старые времена два нью-орлеанских трамвая назывались «Желание» и «Кладбище». Памятник «Желанию», в честь одноименной пьесы, до сих пор привлекает туристов, посещающих Нью-Орлеан. О трамвае «Кладбище» никто не знает, но мне кажется, что я могла бы нарисовать на городской карте его маршрут.

Вскакиваем на подножку где-нибудь во Французском квартале — Vieux Carre, едем по улице Париж и улице Испания, через дистрикт Елисейские Поля и мост над огромной булочно-зеленоватой Миссисипи. Мимо полицейских кордонов и пятнистых «Хаммеров» военных патрулей, в мертвые места, откуда веет ужасом и смертью задолго до того, как своими глазами вы видите ужас и смерть.

В сводках новостей, поступающих с «Катрины», сквозило что-то библейское. Когда пробило дамбу, сила и скорость ветра были так велики, а траектория столь причудлива, на город обрушились одновременно сразу две волны — из реки и Карибского моря. Акулы встретились с аллигаторами прямо на городских улицах. Теплой компании не хватало разве что Левиафана. В том, что наводнившие Нью-Орлеан аллигаторы — не метафора, я имела случай убедиться лично. Проезжая по одному из наиболее разрушенных районов, я увидела странное чешуйчатое бревно со следами шин. Бревном оказался здоровенный мертвый аллигатор, которого переехал грузовик. Спасатели, работавшие в городе сразу после того, как помпами откачали воду, говорят, что крокодилы бегали по городу, как собачки, подъедая все, что плохо лежит, в том числе шины с машин и покойников с размытых кладбищ. После самоубийств среди полицейских, пытавшихся поддерживать порядок в дни хаоса и мародерства, власти приняли решение регулярно заменять спасательные команды. Спасателям было от чего сойти с ума.

Когда меня спрашивают, как теперь выглядит Нью-Орлеан, мне трудно ответить. Масштаб и характер разрушений делают пейзаж после «Катрины» похожим на картину из компьютерной игры. В реальность этого мокрого апокалипсиса просто трудно поверить. Километры разметанных ветром и разъеденных водой домов выглядят так, словно пережили нашествие пришельцев. Повсюду перевернутые автомобили, искореженный скарб, лодки, привязанные к крышам домов, и пресловутые холодильники.

На домах надписи аршинными буквами — «I’m here and I have a gun» , «We will survive» и просто: «Катрина — сука!» На одном из домов можно прочесть, что у миссис Эдвины пропала серая кошка — если кто видел, очень просят вернуть. Пахнет ужасно. У некоторых домов их бывшие обитатели в респираторах с тачками разбирают завалы, раскладывают на солнце мокрые фотографии. Вода поднялась так быстро, что люди спасались буквально кто в чем был — даже не пытаясь собрать какие-то вещи. Мы спрашиваем о чем-то этих людей, просим разрешения фотографировать. Белые обитатели добротных кварталов охотно идут на контакт и даже улыбаются, рассказывая, как выплывали из окон собственной кухни, как сидели на деревьях, пока соседи не подобрали на лодке, как вода не пощадила коллекцию любимых пластинок «Битлз». «Битлз» не были застрахованы — в отличие от остального имущества. Ураганы в Нью-Орлеане происходят 7—8 раз в сезон, так что страховка — не только разумная необходимость, но и обязательное условие риелторских компаний. На страховых взносах и возмещениях держится значительный сектор здешней экономики. В «белых» районах ко многим домам прикручены американские флаги и флаги Конфедерации. Среди надписей на домах есть и такие: «Благодарим армию и военную полицию за наше спасение». После того как европейские телекомпании взахлеб передавали сводки о бездействии американских властей, допустивших массовую гибель людей, ужас и мародерство, благодарственные граффити выглядят как нонсенс. Тем не менее, факт остается фактом — американцы любят Америку. Но не все.

— Что, думаешь разбогатеешь, когда фотки продашь?

От неожиданности я вздрагиваю и опускаю фотоаппарат. Скрипучий голос принадлежит чернокожему джентльмену в оранжевой рубахе. На лице джентльмена — саркастическая улыбка, во рту — отсутствующий зуб. Узнав, что я из России, мистер Роджер Аллен становится более благосклонен и ведет меня показывать дом — хотя скорее это теперь можно назвать заполненным грязью по колено, мухами и обломками сараем. На вопрос, есть ли у него страховка, мистер Аллен отвечает, что ему ничего об этом не известно. То, что он говорит дальше, можно хоть сейчас класть на музыку и петь хором в методистской церкви.

«Я благодарен Господу за то, что он послал нам «Катрину». Человек живет в гордыне и думает, что он что-то может. На самом деле он ничего не может, кроме как убивать себе подобных. Господь показал это белым ребятам и их президенту Бушу. Благодарю тебя, Господи».

Мы уезжаем, а мистер Аллен так и остается стоять, воздев руки к небу. У его ног сушатся письма — в основном из департамента полиции и Верховного суда США.

Moonwalkers

— С вас четыре доллара.

У немолодой официантки клуба «Энджелис» коренастая фигура и вполне скромный вид. Когда она ставит на стол порцию бурбона — рукав блузки ползет вверх, обнажая невероятной красоты и плотности цветную татуировку, начинающуюся у запястья.

«По-моему, называть ураганы женскими именами — ужасно несправедливо», — печально улыбается Джейк Файн в ответ на мой рассказ об увиденном.

Мы сидим в «Энджелис», за столиком у окна, смотрим на черные особнячки и луну над ними и продолжаем наш начатый вчера у Даны разговор.

Я прошу мистера Файна рассказать, каким был Нью-Орлеан пятьдесят лет назад.

«Пятьдесят лет назад я играл джаз, как и сейчас, — говорит Джейк Файн, — я тогда играл с черными. До 60-х здесь еще была сегрегация: белые ходили в места для белых. Но я ходил в места для черных — я с ними играл».

Нью-Орлеан всегда был исполнен печальной, странной и мрачноватой романтики. «Город, который вы не можете с уверенностью отделить от луны», — написал про Нью-Орлеан великий драматург XX века Теннесси Уильяме. Возможно, вы не любите театр и в гробу видали драматурга Уильямса (на что он, кстати, совсем не обиделся бы), но вы наверняка любите таскать простые синие джинсы с белой майкой. Это сочетание ввел в моду Марлон Брандо, сыгравший одну из главных ролей в фильме Элии Казана по пьесе Уильямса «Трамвай «Желание». Фильм получил пять «Оскаров» и сделал Брандо, а заодно его джинсы и майку мировыми секс-символами. Однако мы отвлеклись.

Теннесси Уильямс считал, что луна каким-то особым образом воздействует на жителей Нью-Орлеана, делая их всех немного безумцами — moonwalkers. И он явно не ошибался — сегодня на улице Нью-Орлеана какой-то пожилой джентльмен со следами былой красоты и странными глазами, в рубашке без пуговиц и шелковом шейном платке, доверительно поведал мне, что был любовником Теннесси Уильямса. Думаю, наврал, а может, и нет — драматург был неразборчивым в связях геем, а Нью-Орлеан в 60-х годах — гей-столицей Америки. Город тогда называли не иначе как Big Easy, что-то вроде большого разгильдяйства. И было за что. Притоны Бурбон-стрит, полный сексуальный отрыв, безумие Марди Гра, культ чревоугодия — все, что потом было пережевано унылыми и беспощадными челюстями туристической индустрии, — тогда было живо, кипело и пульсировало, как пряный супчик гамбо. Самыми востребованными профессиями в Нью-Орлеане всегда были проститутка, повар и музыкант.

Разные стороны

«А ты почему сейчас сюда приехала? У вас в России что, проблем мало?» — этот вопрос мне часто задавали в Нью-Орлеане. Мистер Файн тоже спросил. Другим я вежливо отвечала, что, мол, работа такая. И только мистеру Файну я изложила одну свою вздорную теорию. Если честно, то ради ее проверки я и пересекла полмира.

Во времена гражданской войны между Севером и Югом Нью-Орлеан был главной цитаделью белых рабовладельцев. Юг, как известно, войну проиграл. Победа Севера ознаменовала торжество здравого смысла, разума и прогресса: тормозившее прогресс рабство было отменено, Америка объединилась под знаменем протестантских ценностей. Юг проиграл, но проиграл не всухую — за южанами осталось «обаяние побежденных», красивая и вырождающаяся культура белых аристократов-рабовладельцев, обреченная на исчезновение.

«Обаяние побежденных» — главный козырь Нью-Орлеана, города, который сохранил воспоминания о великих леди и джентльменах былых времен, чья обреченность, словно смертельная болезнь, позволяла плевать на законы экономической целесообразности, здравый смысл, а также равенство и братство с высокой католической колокольни. Пока Нью-Йорк делал деньги, Нью-Орлеан привечал свою «пятую колонну»: поэтов и отщепенцев — moonwalkers. Правда, в последнее время moonwalkers в Нью-Орлеане перевелись, зато устрицы в ресторанах стали подавать с кетчупом. Тогда в августе, наблюдая жуткие кадры наводнения, я вдруг подумала, что, может быть, «Катрина» — что-то вроде харакири, отчаянный и безрассудный акт, с помощью которого Юг утопил репутацию самодовольного и неуязвимого Севера. Ценой самоуничтожения — как у них, джентльменов из «пятой колонны», и заведено.

Внимательно выслушав мой завиральный спич, Джейк Файн, лучший трубач Нью-Орлеана, очень серьезно ответил:

— Ты все правильно поняла, детка. Мы всегда были в состоянии войны. И у нас есть секретное оружие.

— Какое, мистер Джейк?..

Вместо ответа Джейк Файн хитро подмигивает, берет чемоданчик и идет на сцену, где его давным-давно заждались.

Насколько несовершенно слово, понимаешь, пытаясь описать музыку. Я не умею рассказать, как именно звучит труба Джейка Файна, когда он, как бы, между прочим, дудит себе, сидя на колченогой табуретке в клубе «Энджелис». Но я попробую описать, что бывает, когда его слушаешь. А бывает так. Важные вещи начинают казаться несущественными. А несущественные, напротив, приобретают смысл. Например, кажется совершенно несущественным, что у тупоносой туфельки Chanel сломался каблук. И что все же придется умереть. И что так и не хватило смелости никому из них рассказать про маленькую девочку, которая неделю не мыла щеку, куда ее поцеловал один мальчик, и что с тех пор эта девочка так и не выросла. Зато очень важным кажется вспомнить, как пахнет ветер на берегу зимней Балтики. И маленького рыжего ирландца, который принес плюшевого медведя в нью-йоркскую больницу для кукол. И еще ужасно важно запомнить слова на листке, который Джейк Файн достал из своего смешного маленького чемодана:

Коричневый пласт земли Сдвинулся, обнажив Красных глин глубинные слои. Темно-зеленый карниз из листвы авокадо Навис над разрытой землей, Раскрывшись здесь — принять Последний звук мой.

(Перевод Виктора Санчука)

БЕССМЕРТНАЯ КАЗНЬ

Осенью 1517 года инок Кирилл Белый, семь лет странствовавший по дальним пределам России, достиг Белоозера и остановился неподалеку от него на озере Новом. Получив в дар от крестьян деревни Шиднем — Дия, Григория и Давида — Огненный остров, он построил себе хижину под высокой елью, а по прошествии некоторого времени соорудил две церкви — во имя Богоматери Смоленской и Воскресения Христова. Хижина и две церкви положили начало Новоезерской обители — одному из самых прекрасных монастырей северной России. Средневековые путешественники сравнивали обитель с водяной лилией, покачивающейся на легких озерных волнах. Преподобный Кирилл пробыл настоятелем Новоезерского монастыря двадцать лет и приобрел славу величайшего в тех местах чудотворца. Обитатели острова Огненный и по сей день, случается, видят его тень. Бледными летними и совсем черными зимними ночами является им Кирилл Белый то ли из воздуха, то ли из камня, а может, и из воды — является и глядит на свою лилию-обитель: на караулки, колючку и часовых, на кельи-камеры и карцеры-кельи. Он слышит дыхание спящих — более чем сотни собранных на его острове самых гнусных насильников и убийц. И делает для них единственное, что он может сделать для них — чтобы им всем ничего не снилось.

«Пятак»

«Учреждение ИК-5», среди посвященных более известное как «пятак» — одна из четырех российских колоний, где содержатся приговоренные к пожизненному заключению с тех пор, как в соответствии с требованиями Европейского союза в России был введен мораторий на смертную казнь. В 1992 году сюда «пересели» те, кто годами дожидался расстрела в камере-одиночке, и с тех пор «расстрельный» контингент исправно пополняется за счет убийц, на чьем счету по нескольку жертв, лишенных жизни с изощренностью, которая порой кажется запредельной даже для царей природы.

Если бы обитатели «пятака» вдруг решили сменить феню на язык глянцевых журналов, свою тюрьму они наверняка назвали бы «гламурной». Потому что если и существует нечто, о чем следует молить Бога человеку, обреченному остаток жизни провести в положении полутрупа, так это о том, чтобы не попасть к «черным дельфинам» или «белым лебедям». Поэтические погоняла принадлежат двум наиболее жестоким пожизненным зонам в России, куда попадают в том числе осужденные по статье «терроризм» — в «лебедях», например, несколько лет просидел и при странных обстоятельствах умер Салман Радуев. По телевизору тогда любили демонстрировать кадры, на которых облаченный в полосатую робу враг России стоял в унизительной позе «уточки» — голова к стене, задница кверху. На «пятаке» «уточку» не практикуют — не приветствуется европейскими конвенциями. Соблюдение конвенций администрацией «пятака» проверяют уполномоченные по правам человека — и, как правило, уезжают довольные. А если бы на месте уполномоченных были, например, пенсионеры из Костромской области, то, увидев, в каких условиях содержатся товарищи убийцы, бабушки и дедушки выгнали бы их из камер и уселись туда доживать свой век — в тепле, при гарантированном трехразовом питании, балуясь на досуге игрой в «Playstation» и сочинением сердитой малявы в Страсбургский суд.

White power

Существует достаточно способов ощутить себя свободным — можно прочесть Алексиса де Токвиля, убить собутыльника, сопротивляться тирану. А еще можно встать в начале полукилометрового деревянного моста, соединяющего остров Огненный и остров Сладкий, и внимательно посмотреть на то, что сто лет назад было Новоезерским монастырем.

Нам повезло с погодой — в позднем ноябре над Новым озером было безветренно и ясно настолько, что остров и монастырь казались картинкой из журнала: облетающие деревья на горизонте, тихая вода и белые стены, вырастающие из воды и отражающиеся в ней. Тем не менее, было в пейзаже что-то противное — и дело не в двух сотнях зэков за белой стеной, дело совсем не в них, ибо не существует в природе такого дерьма, которое помешает джентльмену наслаждаться пейзажем, — было что-то другое, базовое нарушение на уровне геометрии. Я долго смотрела и, в конце концов, поняла. Стены не кончались ничем.

Монастыри русского Севера с точки зрения архитектуры имеют мало аналогов и больше напоминают крепости из средневековой сказки, нежели сооружения православного культа. Невероятной ширины и мощи крепостные стены, граненые угловые башни под конусовидными крышами, а за ними — отгороженное от дурацкого мира внутреннее пространство, колокольни и купола, легкими и сильными линиями вписанные в небо. У той вещи, что стоит посреди озера, не было ни одного купола. Ни одной башни, кроме караульной. Не было колокола и колокольни. Это было прерванное движение вверх, словно тяжелая рука чудовищного, непомерного бога одним движением смела хрупкие шпили и луковички, бухнув взамен плоской жестью — словно крышкой накрыла и отсекла всякую попытку соединить небо и прах.

Красавица и чудовища

— Любуетесь, девушка? Сдавайте-ка паспорт, а то баню снять не успеете — у жуликов скоро обед. Лучше не задерживать, а то жалобу гады в прокуратуру напишут.

Капитан Василий Петрович Смирнов — или как он сам отрекомендовался «одно из двух — либо Василий, либо Петрович», — главный оперуполномоченный «пятака», в чьи обязанности в том числе входит общение с прессой. Василий Петрович служит на «пятаке» уже 12 лет, а живет с семейством в жуткого вида бараке на острове Сладкий. В начале 90-х он чуть не потерял работу. Именно тогда видные предствители интеллигенции написали президенту письмо с просьбой вернуть Новоезерскую обитель церкви. Однако окрестные жители дружно воспротивились — на том основании, что «пятак» для них единственное место работы. Так и есть. Чем дальше от зоны, тем ужаснее выглядят полуразвалившиеся окрестные деревни.

Каждое утро, кроме воскресных, капитан Смирнов просыпается, завтракает, выгуливает юную таксу по имени Джим и проходит по деревянному мосту расстояние в полкилометра. Василий Петрович открывает железную дверь с надписью «Учреждение такое-то... вход воспрещен».

Если священные книги не врут и ад существует и в этом аду вновь прибывших спрашивают «какого черта», в смысле «какого черта вы желали бы для осуществления надзора за исполнением ваших вечных невыносимых мук», надо не задумываясь, четко и по-военному отвечать: «Такого, как старший оперуполномоченный учреждения такого-то капитан милиции Василий Петрович Смирнов».

Потому что редко встретишь мента, облеченного практически безграничной властью над двумя сотнями людей и этой властью без нужды не злоупотребляющего. Ну, разве что разобьет сердца вновь составившейся любящей паре или даст отрицательный ответ на заявление девятой камеры с просьбой поставить им цветы и аквариум с рыбками на том основании, что рыбок они сожрут.

Василий Петрович в бушлате и зеленой фуражке — поспешает через тюремный двор, а я вслед за ним. Капитан идет себе, как ни в чем не бывало, я же тем временем на своей шкуре познаю истинный смысл выражения «каждая женщина должна чувствовать себя желанной» — из бывших келий на нашу пару устремлены десятки глаз. И по их выражению легко догадаться, что огонь в чреслах затворников вызывает явно не капитан Смирнов. Стараясь не оглядываться, я пристаю к Василию Петровичу с глупостями по журналистской части:

— Василий Петрович, а можно мне с заключенными пообщаться?

— Можно. Кто интересует?

— Кто-нибудь поужаснее.

— Барышня, вы говорите четко, кого вам больше хочется: с отягчающими, детоубийцы, насильники, если насильники, то над мальчиками, девочками, грудными детьми? Только можете зря потратить время, они будут все отрицать. Все насильники — трусы.

Прейскурант Василий Петрович оглашает таким тоном, словно я пролила соус на скатерть, и не заметить это ему не совсем удалось. По обоюдному согласию мы делаем джентльменский выбор — разговаривать с теми, кто насиловал, пытал и убивал только взрослых — женщин и мужчин.

Двери

Внутренности «пятака» — это двухэтажные жилые корпуса бывшего монастыря, к которым постепенно добавились совковые сооружения из серого кирпича. Мы входим в здание с надписью «жилая зона».

— Здесь у нас «рабочая комната», — объясняет Василий Петрович, показывая мне помещение, где стоят три швейные машинки невозможного вида. — Заключенные рукавицы шьют.

Тут же и продукция — рукавицы из дерюжки выглядят так, как будто человеческая рука имеет минимум восемнадцать пальцев — причем кривых.

— А не пробовали что-то более сложное шить?

— Смотрите. — Капитан Смирнов показывает облупленные портновские ножницы с отпиленными концами. Такими ни материю отрезать, ни в шею воткнуть.

Из «рабочей комнаты» мы попадаем в коридор, по обе стороны которого тянутся двери камер. Внутри камеры выкрашены в синий цвет — к синим стенам прикручены нары. Одиночек практически нет — зэки сидят по двое или по трое. Контакты между камерами строго запрещены. Прогулки тоже «покамерно» — в отдельных бункерах, по полтора часа в день. Радость общения заменяет телевизор, музыкальный центр, DVD и игровые приставки. Кроме того, «пожизненники» ведут обширную переписку. Адресаты — в основном женщины, прокуратура, правозащитные и благотворительные организации. Эпистолярный труд обитателей «пятака» не пропадает втуне — недавно Страсбургский суд вынес рекомендацию оправдать одного из сидельцев, обвиняемого в убийствах и насилии. Религиозную литературу заключенным присылают все — от баптистов из Орегона до секты великого корейца Муна. Иногда в конверт вкладывают немного денег, которые, как и прибыль от сшитых рукавиц, поступают на счета заключенных. На деньги с этих счетов покупаются телевизоры и прочие чудеса техники. На зарешеченных окнах камер дремлют кошки. Кошек Петрович разрешает — потому что из-за них нет крыс.

На дверях камер — таблички с фотографиями, номерами статей и кратким описанием, кто за что сидит. От содержания табличек хочется провалиться сквозь монастырский пол или, по крайней мере, пойти и отобрать кое у кого «Playstation».

«Задушил несовершеннолетнюю, изнасиловал и закопал в снег», «задушил девочку, отнес труп в лес и закопал в муравьиную кучу», «на глазах у жены взял грудного сына и бросил на забор, от полученных ранений мальчик скончался».

— Зачем писать это на дверях? — спрашиваю я капитана.

— Чтобы мы не забывали, с кем дело имеем. За столько лет их начинаешь почти любить.

За дверями про любовь идут терки посерьезнее. Изучая таблички на одной из дверей, я невольно подслушиваю дискуссию о том, что годы самоудовлетворения совершенно отбивают влечение к живой женщине. «Интересно, какое им дело до живой женщины?» — думаю я.

И ошибаюсь.

Клуб одиноких сердец капитана Петровича

Осужденный Подбуцкий, статья такая-то.

Передо мной на деревянном стуле сидит усатый мужчина в черной одежде и кепке, с патологическим лицом слесаря.

Деянья осужденного Подбуцкого для здешних мест тривиальны — ограбление и убийство с особой жестокостью, совершенное еще до того, как был введен мораторий на смертную казнь. Казни Подбуцкий год ждал в тюремной камере-одиночке, прежде чем расстрел заменили «пожизненным». В одиночке Подбуцкий уверовал в Бога и начал писать стихи. Однако на «пятаке» он знаменит не только стихами, которые поет под гитару областному начальству в «день добрых дел». Осужденный Подбуцкий — молодожен. Год назад в тюремной молельне он обвенчался с женщиной по имени Елена. И теперь два раза в год встречается с ней в «комнате длительных свиданий». В своем счастье он не одинок — связать судьбу с пожизненными заключенными, кроме Елены Подбуцкой, пожелали еще две женщины. Одна из них — гражданка Федеративной Республики Германия.

Долг журналиста — воздерживаться от оценок. И все же трудно не признать, что мы живем в стране, за которой будущее. Особенно хорошо это понимаешь, сидя напротив «пожизненника» Подбуцкого, который с увлечением рассказывает, что ради него женщина без явных признаков психического расстройства бросила мужа и перевезла троих детей в соседний с «пятаком» город Белозерск.

Я спрашиваю, не собирается ли мой собеседник завести еще детей. А как же, собирается. Когда пройдет 25 лет и его выпустят досрочно, он с женой собирается уехать с семьей в Иркутскую область — подальше от соблазнов этого мира. Там он сможет научить детей быть людьми.

Напоследок я спрашиваю отца семейства, чего он больше всего боится, потому что ведь действительно интересно, какие страхи может испытывать человек, год ожидавший расстрела в одиночной камере. И он отвечает:

— Умереть без покаяния. Во сне. Когда спишь и видишь эротический сон. И в таком виде предстать перед Богом.

Джакузи И

— Все это вранье. Шоу, бля. За полторы штуки баксов я хоть на петухе женюсь.

Мой новый собеседник — убийства с отягчающими — по фамилии Балин не верит в искренность матримониальных намерений своих коллег. Считает, что шоу с тюремными свадьбами оплачивают журналисты — такие, как я. Журналистов Балин знает не понаслышке. Любой, попадающий на «пятак» представитель прессы, случись ему увидеть полуголого осужденного Балина, застывает в немом восторге. А в Финляндии даже выпущены открытки с его поясным портретом — густая вязь татуировок, идеальный пресс, улыбка, глаза. В такие глаза можно смотреть долго, каменея позвоночником. Пока их обладатель милостливо не прикроет веки с синими надписями «не будить». Мы сидим на стульях возле его кровати, словно в больнице, и молчим. Потом я начинаю говорить, и мне кажется, что я пищу.

— Вы раскаиваетесь в том, что вы совершили?

— Я их казнил. Тех двоих я казнил. Я бы и сейчас их казнил.

— Вы хотите выйти отсюда?

- Да.

— А что вы сделаете самое первое, когда выйдете?

— В баню пойду. В такую штуку с пузырями, я ее только по телевизору видел, джакузи.

— Что вы смотрите по телевизору?

— Аналитику.

— Нравится?

— Могла бы быть и поумнее.

— Вы видите сны?

— Да, эротические.

— К вам кто-то приезжает?

- Нет.

— Боитесь чего-нибудь?

— Спрашивайте конкретно. На такие вопросы мне трудно отвечать. Наверное, от недостатка образования.

— Как вы думаете, нужна ли смертная казнь?

— Не нужна.

— Вы помните самый счастливый день в жизни?

— Конечно. Самыми счастливыми были дни рождения в детстве.

— Когда подарки... и все такое?

— Когда у тебя еще денег нет, а тебя все равно любят.

Охранник стучит пальцем по запястью. Времени нет. Я покидаю камеру, зачем-то желая осужденному Балину счастья.

— Ага, — говорит он и просит снять наручники, чтоб одеться.

Рабочий день на «пятаке» заканчивается в пять. Ровно до пяти действителен мой пропуск. Времени остается всего ничего, тем не менее, я сижу в какой-то канцелярской комнате, опустив голову, и никуда не иду. Я устала. Я чувствую себя так, как будто целый день пыталась разговорить рыб, или камни, или клубки черных ниток.

«Клубки» были контактны и даже приветливы. Приветливый передовик производства рукавиц Клепча — больше двадцати лет в тюрьме. За давностью лет не помнит или делает вид, что не помнит, как убил сожительницу и сжег, положив на ее тело газовый баллон. Приветливый тюремный художник Ганин — ни с того ни с сего по пьяни завалил четырех человек, одному их них заколотил в висок сверло сковородкой.

— Это были женщины или мужчины?

— Пополам.

Когда проснулся — ничего не помнил. Свои пейзажи отдает начальству, не подписывая, слава ему пофиг, «меня уже прославили мои преступления». В тюрьме у него все идет хорошо, на волю ему не надо. Вопреки расхожему мнению, якобы пожизненные заключенные предлагают отдать свой труп науке, лишь бы только их расстреляли, мои собеседники все как один против смертной казни — себя в частности и вообще. На том основании, что человека создал Бог и негоже лишать его жизни. На вопрос, зачем они сами лишали жизни, они шевелятся, вздыхают и молчат так, что лучше бы стреляли.

Приговор по контракту

До пяти остается всего несколько минут, когда в канцелярскую комнату в сопровождении охраны входит осужденный по фамилии Умеренков. Умеренкову тридцать лет. Табличка на его двери гласит: «служил по контракту в Чечне. Возвращаясь домой со службы, с подельником убили трех мужчин, трупы расчленили и закопали. Головы захоронили отдельно. Особые отметки: самоуверен, опасен, склонен к риску».

Умеренков — симпатичный. Хотя после дня «на пятаке» симпатичным может показаться даже Фрэнки Руки-Ножницы. На Огненном острове бывший контрактник сравнительно недавно и в отличие от «клубков» вполне сохраняет признаки человеческой породы — от мимики до способности рассуждать. Более того, кажется куда более вменяемым, чем многие из экс-участников обеих чеченских кампаний, с которыми мне доводилось разговаривать в московских кабинетах и чеченских домах.

— Я служил в Чечне по контракту. В 2001-м возвращался из Минвод домой. Нас предложили подвезти таксисты-армяне, они показались нам подозрительными, и мы их убили. Я не ожидал, что мне дадут пожизненное.

— Приговор вы услышали в суде?

- Да.

— Как вы это пережили?

— Сначала я вообще не придал этому значения. Потом месяц сидел в одиночке и чуть с ума не сошел. Все время брал книги в библиотеке — не мог спать.

— Вам снились кошмары?

— Нет. Какие могут быть кошмары после Чечни?

— Что для вас было самое тяжелое на войне?

— Это была не война, а самая настоящая бойня. За нефть и деньги. Помню, доставало постоянное вранье. Когда нас привезли штурмовать Грозный, СМИ говорили, что площадь Минутка уже взята, хотя штурм даже не начинался. В Чечне я понял, что человеческая жизнь ничего не стоит. То есть реально вообще ничего. Ты мог подойти и зарубить любого, как курицу.

Я слушаю моего визави и замечаю что на столе, разделяющем нас, лежит шпатель. Ничего удивительного — в тюрьме производится ремонт к приезду уполномоченного по правам человека Лаптева. Однако в свете происходящей беседы шпатель имеет большой потенциал. Я поднимаю глаза и вижу, что запачканный белой краской инструмент заметила не я одна. Осужденный Умеренков внимательно глядит на меня и улыбается чрезвычайно радушной улыбкой. Теперь, когда у нас есть маленькая тайна, я считаю себя вправе сказать нечто не вполне деликатное:

— Алексей, простите, если мой вопрос будет вам неприятен. Дело в том, что мне никогда не приходилось убивать человека. Скажите, пожалуйста, меняется ли что-нибудь в мире после того, как вы отбираете у кого-то жизнь?

— Ни-че-го.

— И когда вы убили этих таксистов, ничего не изменилось?

— Ничего.

— И на войне, когда первый раз...

— Ничего.

— Вы верите в Бога?

— Здесь любой поверит.

— Как вы думаете, почему Бог позволил вам убивать?

— Не знаю. Возможно, я так шел к нему. Если бы не оказался здесь, я бы о Боге вообще не думал.

— И для встречи с вами Богу понадобилось столько трупов?

— Выходит, так.

— Зачем вы отрезали головы у таксистов?

— Чтобы их труднее было опознать.

— Вы знаете историю этого места?

— Да. Раньше здесь был монастырь.

— А теперь?

— А теперь здесь живем мы.

X Имя пользователя * Пароль * Запомнить меня
  • Регистрация
  • Забыли пароль?