«Вторая мировая война»

Энтони Бивор Вторая мировая война

Мне хотелось собрать воедино материалы о том великом множестве конфликтов, из которых состояла Вторая мировая война. Заполнить белые пятна в ее истории и показать, что война была трагедией сотен миллионов обычных людей, вовлеченных в нее против своей воли.

Энтони Бивор

Предисловие

В июне 1944 г. во время вторжения Союзников в Нормандию молодой солдат немецкой армии сдался в плен американским парашютистам. Считавшийся японцем, пленник на самом деле оказался корейцем. Его звали Ян Кен Чжон.

В 1938 г. восемнадцатилетний Ян был насильно призван японцами в Квантунскую армию, дислоцированную в Маньчжурии. Годом позже его взяли в плен красноармейцы во время боев на Халхин-Голе, после чего он попал в один из лагерей ГУЛАГа. Советский военкомат в момент тяжелейшего кризиса на фронте в 1942 г. призвал его вместе с тысячами других заключенных в ряды Красной Армии. В начале 1943 г. он попал в немецкий плен во время боев за Харьков, а в 1944 г., облаченный уже в немецкую военную форму, был отправлен во Францию для прохождения службы в Восточном легионе, который должен был усилить участок обороны Атлантического вала у основания полуострова Котантен напротив сектора «Юта». Отсидев в лагере для военнопленных в Великобритании, Ян Кен Чжон перебрался в Соединенные Штаты. Живя в Америке, он не вспоминал о своем прошлом до самой смерти в 1992 г. в Иллинойсе.

На войне, охватившей весь земной шар и унесшей жизни более шестидесяти миллионов человек, этому незадачливому ветерану японской, советской и немецкой армий относительно повезло. История Яна – одна из ярчайших иллюстраций того, насколько бессильны простые смертные перед лицом всесокрушающих сил истории.

Начало войны в Европе 1 сентября 1939 г. не было случайностью. Некоторые историки говорят о «тридцатилетней войне», длившейся с 1914 по 1945 г., в которой Первая мировая война явилась «первоначальной катастрофой». Другие утверждают, что «долгая война», начавшаяся большевистским переворотом 1917 г., длилась в виде «Европейской гражданской войны» до 1945 г. или даже до падения коммунизма в 1989 г.

Однако история никогда не была точной в своих суждениях. Сэр Майкл Говард утверждает, что война Гитлера на западе против Франции и Англии в 1940 г. во многом была продолжением Первой мировой войны. А Герхард Вайнберг настаивает на том, что в войне, начавшейся вторжением в Польшу в 1939 г., главной целью Гитлера было завоевание «жизненного пространства» на востоке. Это, конечно, с одной стороны верно, но многочисленные революции и гражданские войны, происшедшие в период с 1917 по 1939 г., значительно осложняют картину. К примеру, представители левых сил всегда были убеждены в том, что Гражданская война в Испании ознаменовала начало Второй мировой войны, в то время как сторонники правых утверждают, что война в Испании стала началом Третьей мировой войны между коммунизмом и «западной цивилизацией». В то же время западные историки обычно оставляют без внимания японо-китайскую войну 1937–1945 гг. как часть мировой войны. С другой стороны, некоторые историки из Азии полагают, что Вторая мировая война началась в 1931 г., когда Япония вторглась в Маньчжурию.

Споры на эту тему можно продолжать бесконечно, но абсолютно очевидно то, что Вторая мировая война была сплетением конфликтов. Многие из них были конфликтами между нациями, однако международная гражданская война между левыми и правыми пронизывала их все и даже доминировала во многих из них. Поэтому очень важно понять некоторые обстоятельства, приведшие к этому самому жестокому и разрушительному конфликту, который когда-либо знал мир.

Ужасающие последствия Первой мировой войны полностью обессилили Францию и Англию, основных европейских победителей, и придали им решимости любой ценой не допустить повторения произошедшего. Американцы, которые внесли решающий вклад в разгром Германской империи, хотели дистанцироваться от прогнившего и порочного Старого Света. Центральная Европа, раздробленная новыми границами, начертанными в Версале, столкнулась с унижением и горечью поражения. Гордость офицеров Императорской и королевской армии Австро-Венгерской империи, не в пример Золушке сменивших свои великолепные мундиры на поношенную одежду безработных, была разорвана буквально в клочья. Горе большинства немецких солдат и офицеров усиливалось тем, что до июля 1918 г. их армия не знала поражений, и поэтому внутренний крах страны стал для них абсолютно необъяснимым и зловещим. По их мнению, мятежи и восстания внутри Германии осенью 1918 г., предшествовавшие отречению кайзера от престола, были целиком спровоцированы еврейскими большевиками. Левые агитаторы действительно сыграли серьезную роль в этих событиях и действительно наиболее видными деятелями немецкой революции 1918–1919 гг. были евреи. Но основными причинами беспорядков в стране являлись усталость от войны и голод. Фатальная теория заговора немецких правых – легенда об ударе в спину – была частью присущего им свойства путать причины и следствия.

Гиперинфляция 1922–1923 гг. подорвала уверенность и благополучие немецкой буржуазии. Горечь национального и личного позора вызывала безудержный гнев. Немецкие националисты мечтали о том дне, когда унижение Версальского диктата можно будет повернуть вспять. Во второй половине 20-х годов прошлого столетия качество жизни в Германии улучшилось, в основном благодаря крупным американским займам. Но мировая депрессия, начавшаяся после краха на Уолл-стрит в 1929 г., ударила по Германии даже сильнее, чем гиперинфляция – особенно после того как Британия и другие страны в сентябре 1931 г. отменили золотой стандарт. Страх нового витка гиперинфляции заставил правительство канцлера Брюнинга поддерживать курс рейхсмарки по отношению к золоту, что сделало этот курс завышенным по отношению к другим валютам. Американские займы иссякли, и протекционизм отрезал Германию от ее основных экспортных рынков. Все это привело к массовой безработице, что в свою очередь предоставило великолепные возможности демагогам, обещавшим немедленные радикальные решения всех проблем.

Кризис капитализма ускорил кризис либеральной демократии, оказавшейся во многих европейских странах абсолютно беспомощной из-за пропорциональных избирательных систем. Большинство парламентских систем, возникших в Европе после крушения трех континентальных империй в 1918 г., было сметено общественными волнениями. Национальные меньшинства, проживавшие в относительном мире и покое при старых имперских режимах, теперь оказались под угрозой доктрин чистоты нации.

Свежие воспоминания о русской революции и жестоких разрушениях во время гражданских войн в Венгрии, Финляндии, странах Прибалтики и в самой Германии значительно усилили процесс политической поляризации в обществе. Волна страха и ненависти несла в себе опасность того, что пламенная риторика накличет беду, что вскоре и случилось в Испании. Различные бредовые альтернативы только подрывали демократический центризм, основанный на компромиссе. В новонаступившем веке коллективизма насильственные решения проблем казались правым и левым интеллектуалам, а также бывшим солдатам Первой мировой войны, очень героическими. Перед лицом финансовой катастрофы авторитарное государство на то время неожиданно оказалось наиболее естественным общественным устройством в большей части Европы и единственным средством остановить раздор между различными частями общества.

В сентябре 1930 г. процент голосов, отданных Национал-социалистической партии на выборах, подпрыгнул с 2,5 до 18,3. Именно консервативно настроенные правые в Германии, не питавшие никакого уважения к демократии, разрушили Веймарскую республику и этим открыли Гитлеру путь к власти. Серьезно недооценив жестокость Гитлера, они решили, что смогут использовать его в качестве популистской марионетки для защиты их видения того, какой должна быть Германия. Но Гитлер точно знал, чего он хочет. 30 января 1933 г. он стал канцлером и сразу начал уничтожать всякую потенциальную оппозицию.

Трагедия Германии заключалась в том, что критическая масса немецкого населения, жаждущая порядка и уважения к себе, с удовольствием последовала за самым безрассудным преступником в истории человечества. Гитлеру удалось пробудить в ней самые низменные инстинкты: чувство обиды, нетерпимость, высокомерие и самый опасный из них всех – чувство расового превосходства. Всякая вера в Rechtsstaat – государство, основанное на уважении к закону, – рухнула перед требованиями Гитлера, чтобы юридическая система служила «Новому порядку». Все общественные институты – суды, университеты, генеральный штаб, пресса – раболепствовали перед новым режимом. Оппоненты режима оказались изолированными, их оскорбляли, называя предателями по отношению к новой родине. И делал это не только сам режим, но и все, кто его поддерживал. В отличие от сталинского НКВД гестапо было на удивление неторопливым. Большинство арестов происходило исключительно по доносам простых граждан.

Офицеры, которые так гордились своими традициями аполитичности, также позволили уговорить себя, получив обещание увеличения армии и массового перевооружения, и это несмотря на то, что презирали такого вульгарного соблазнителя, как Гитлер. Оппортунизм шел рука об руку с трусостью перед лицом новой власти. Правивший в девятнадцатом веке канцлер Отто фон Бисмарк однажды заметил, что нравственное мужество является редкой для Германии добродетелью, но даже в те редкие моменты, когда оно присутствует, оно полностью покидает немца, как только тот надевает военную форму. Неудивительно, что нацисты хотели одеть почти всех в военную форму, и не в последнюю очередь детей.

Самое большое достижение Гитлера состояло в умении находить слабости своих оппонентов и пользоваться ими. Левые в Германии, разделенные на коммунистическую партию и социал-демократов, не представляли для него никакой реальной угрозы. Гитлер легко переиграл консервативные силы, которые с наивным высокомерием полагали, что смогут контролировать его. Как только он смог консолидировать власть внутри страны посредством введения радикальных законов и массовых арестов, то сразу переключил свое внимание на аннулирование Версальского договора. В 1935 г. была вновь введена всеобщая воинская повинность, Англия согласилась на увеличение немецкого военно-морского флота, и Германия открыто приступила к созданию люфтваффе (военно-воздушных сил). Ни Британия, ни Франция не выразили никаких серьезных протестов против ускоренной программы перевооружения, начатой Германией.

В марте 1936 г. немецкие войска оккупировали Рейнскую область, что стало первым открытым нарушением Версальского и Локарнского договоров. Эта пощечина французам, которые оккупировали регион десятилетием ранее, вызвала бурный восторг немцев. Фюрером восторгались даже многие из тех, кто не голосовал за него. Их поддержка и пассивная англо-французская реакция придали Гитлеру уверенность в том, что он на правильном пути. В одиночку он смог восстановить немецкую честь, в то время как программа перевооружения смогла остановить рост безработицы в гораздо большей степени, чем восхваляемая им программа общественных работ. Жестокость нацистов и потеря свободы казались большинству немцев невысокой ценой за такие достижения.

Такое примитивное искушение немецкого народа Гитлером шаг за шагом лишало страну человеческих ценностей. Наиболее явно это проявилось в преследовании евреев, постепенно распространявшемся по всей стране. Однако, вопреки широко распространенному мнению, этот процесс начался скорей с низов нацистской партии, чем с ее руководства. Апокалиптические тирады Гитлера, направленные против евреев, вовсе не означали на тот момент, что была принята программа «окончательного решения еврейского вопроса», т. е. физического уничтожения евреев. Ему было достаточно того, что штурмовикам СА (Sturmabteilung) было позволено нападать на евреев и их магазины, грабить их и таким образом удовлетворять свою алчность, зависть и воображаемое чувство обиды. На этой стадии политика нацистов была направлена на то, чтобы лишить евреев гражданских прав и собственности, а затем посредством унижений и притеснений заставить их покинуть Германию. «Евреи должны убраться из Германии, они должны убраться изо всей Европы, – сказал Гитлер своему министру пропаганды Йозефу Геббельсу 30 ноября 1937 г. – На это, конечно, уйдет некоторое время, но это произойдет, это должно произойти».

Программа Гитлера по превращению Германии в доминирующую державу Европы была достаточно ясно сформулирована в книге под названием Mein Kampf («Моя борьба»), являвшейся комбинацией его автобиографии и политического манифеста. Она впервые была опубликована в 1925 г. Во-первых, он бы объединил Германию и Австрию, затем вернул бы немцев, проживающих вне границ рейха, под контроль Германии.

«Люди одной крови должны быть в одном Рейхе», – заявил он. И только после того как эта цель будет достигнута, у немецкого народа появится «моральное право» на то, чтобы «обзавестись иностранными территориями. И тогда плуг станет мечом, а из слез войны, на многие поколения вперед, будут выпекать хлеб насущный».

Его политика агрессии была четко изложена на первой же странице. И хотя каждая немецкая пара была обязана купить эту книгу при заключении брака, мало кто всерьез воспринимал его воинственные предсказания. Немцы предпочитали верить недавним и часто повторяемым заверениям в том, что он не желает войны.

Смелые эскапады Гитлера перед лицом французского и английского бессилия подтверждали их надежды, что ему удастся достичь всего, чего он хочет, без крупных военных конфликтов.

Гитлера не интересовало простое возвращение территорий, утраченных Германией по Версальскому договору. Он презирал такой нерешительный шаг. Он сгорал от нетерпения, убежденный, что не проживет так долго, чтобы достичь своей цели – полного немецкого превосходства. Ему нужна была вся Центральная Европа и вся территория России вплоть до Волги в качестве немецкого жизненного пространства, чтобы Германия могла стать самодостаточной и обрела статус великой державы.

Его мечта о покоренных восточных территориях была в значительной степени подкреплена кратким периодом немецкой оккупации в 1918 г. прибалтийских республик, части Белоруссии, Украины и юга России вплоть до Ростова-на-Дону. Все это произошло после заключения в 1918 г. Брест-Литовского договора, навязанного Германией новорожденному советскому государству. Особенно привлекала внимание Германии Украина, житница Европы, после того как сама Германия чуть не умерла от голода в результате британской блокады во время Первой мировой войны.

Гитлер был решительно настроен не допустить деморализации, от которой так пострадали немцы в 1918 г. и которая привела к революции и полному крушению страны. В этот раз мы заставим голодать других. Но одной из самых главных целей этого плана по захвату жизненного пространства было овладение нефтедобывающими районами на востоке. Около 85 % нефти Германия даже в мирное время ввозила из-за границы, что могло стать ее ахиллесовой пятой в предстоящей войне.

Колонии на востоке казались Гитлеру лучшим способом добиться самодостаточности Германии, однако его амбиции были более значительными, чем амбиции других националистов. В соответствии со своими социал-дарвинистскими представлениями о том, что жизнь народов является борьбой за расовое превосходство, он хотел значительно сократить славянское население посредством искусственного голода, а выживших людей превратить в рабов.

Решение Гитлера вмешаться в Гражданскую войну в Испании летом 1936 г. не было таким уж случайным, как это часто представляют. Он был убежден, что большевистская Испания вместе с левым правительством во Франции представляли бы стратегическую угрозу для Германии на западе, в то время как Советский Союз под руководством Сталина угрожал бы ей с востока. Гитлер еще раз воспользовался нежеланием западных демократий ввязываться в войну. Англия боялась, что конфликт в Испании спровоцирует войну в Европе, в то время как правительство Народного фронта во Франции боялось действовать в одиночку.

Это дало Германии возможность открыто оказать военную помощь испанским националистам под руководством генералиссимуса Франсиско Франко, что и помогло им победить в Гражданской войне. Особо отличились люфтваффе Германа Геринга, испытавшие в Испании свои новые самолеты и тактику воздушного боя. Гражданская война в Испании, кроме того, сблизила Гитлера и Бенито Муссолини, поскольку правительство фашистской Италии также отправило корпус «добровольцев» воевать на стороне испанских националистов.

Гитлер просил совета у Муссолини еще в 1922 и 1923 годах. Он даже хотел повторить его «Марш на Рим», совершив аналогичный марш на Берлин. Лидер итальянских фашистов, или, как его еще называли, «дуче» (вождь), также помогал финансировать тогда еще молодую нацистскую партию. К Гитлеру, которого тогда называли «немецким Муссолини», он относился снисходительно и назвал его книгу Mein Kampf «скучной штукой, которую я так никогда и не смог прочесть». Идеи же, изложенные в книге, он считал не более чем «набором банальных клише». Однако к 1936 г., с ростом военной мощи Германии, отношения между союзниками начали меняться.

Муссолини, несмотря на всю свою склонность к помпезности и амбиции в Средиземноморье, стал нервничать из-за решимости Гитлера изменить статус-кво в Европе. Итальянский народ был не готов к войне ни в военном отношении, ни психологически.

Страстно желая найти еще одного союзника в предстоящей войне с Советским Союзом, Гитлер в ноябре 1936 г. заключил Антикоминтерновский пакт с Японией. Япония, начавшая колониальную экспансию на Дальнем Востоке в последнем десятилетии девятнадцатого века, воспользовалась упадком императорского режима в Китае и установила свое присутствие в Маньчжурии, захватила Формозу (Тайвань), оккупировала Корею. Поражение, нанесенное царской России в войне 1904–1905 гг., сделало ее одной из самых сильных в военном отношении держав в регионе. После краха на Уолл-стрит и начала мировой депрессии в Японии значительно усилились антизападные настроения. Японская военщина отводила Китаю роль, подобную той, которую нацисты отводили Советскому Союзу: территория и население, которые должны быть порабощены, чтобы прокормить Японию.

Японо-китайский конфликт на протяжении длительного времени оставался выпавшим звеном в цепочке сложной истории Второй мировой войны. Этот конфликт, начавшийся задолго до начала военных действий в Европе, часто рассматривали как нечто особенное, не имеющее никакого отношения ко Второй мировой войне, хотя именно здесь дислоцировалась самая большая группировка сухопутных войск Японии на Дальнем Востоке, а в конфликт были в известной мере вовлечены также США и Советский Союз.

В сентябре 1931 г. японская военщина спровоцировала Мукденский инцидент, в ходе которого была взорвана железная дорога для оправдания захвата территории всей Маньчжурии. Японские милитаристы надеялись превратить регион в крупнейшего поставщика продовольствия, так как их собственное сельское хозяйство находилось в страшном упадке. Японцы назвали его Маньчжоу-го и создали в нем марионеточный режим во главе со свергнутым китайским императором Генри Пу И. Гражданское правительство в Токио, глубоко презираемое японскими военными, было вынуждено поддержать армию. Лига Наций в Женеве не откликнулась на призыв Китая ввести санкции против Японии. Японские колонисты, в основном крестьяне, при поддержке правительства хлынули в Маньчжурию, чтобы захватить землю. Японское правительство хотело создать «один миллион хозяйств» колониальных фермеров в течение последующих двадцати лет. Действия Японии привели к ее дипломатической изоляции, но сама страна ликовала по поводу своей победы. Это стало началом зловещего процесса расширения японской экспансии и усиления влияния военных на правительство в Токио.

После того как к власти в Японии пришло новое, более воинственное правительство «ястребов», Квантунская армия в Маньчжурии дошла почти до ворот Пекина. Правительство Гоминьдана в Нанкине, руководимое Чан Кайши, было вынуждено отвести свои войска. Чан Кайши, который называл себя приемником Сунь Ятсена и обещал построить в Китае демократию по западному образцу, в действительности оказался генералиссимусом кучки полевых командиров.

В это же время японские милитаристы начали присматриваться к советскому соседу на севере и устремили свои взгляды на тихоокеанский регион на юге. Их целью были дальневосточные колонии Британии, Франции и Нидерландов, а также нефтяные промыслы Голландской Ост-Индии. Напряженное перемирие в Китае было внезапно нарушено 7 июля 1937 г. японскими войсками, учинившими провокацию на мосту Марко Поло неподалеку от Пекина, бывшего ранее столицей Китая. Командование японской Императорской армии в Токио заверило императора Хирохито в том, что Китай будет разгромлен за несколько месяцев.

На континент послали подкрепление, после чего началась ужасающая по своей жестокости военная кампания, вспыхнувшая отчасти из-за устроенной китайцами резни японских гражданских лиц. Императорской армии дали полную свободу действий. Но японо-китайская война не завершилась быстрой победой, как предсказывали генералы в Токио. Ужасающая жестокость захватчиков вызвала упорнейшее сопротивление. Гитлер не усвоил этот урок при нападении на Советский Союз четырьмя годами позднее.

Некоторые деятели культуры и политики на Западе усматривали в японо-китайской войне эквивалент Гражданской войны в Испании. Роберт Капа, Эрнест Хемингуэй, У. Х. Оден и Кристофер Ишервуд, кинематографист Йорис Ивенс и многие журналисты, посетившие Китай, выразили свою симпатию и поддержку китайцам. Левые, некоторые из которых посетили штаб-квартиру китайских коммунистов в Яньани, поддержали Мао Цзэдуна, невзирая на то, что Сталин поддерживал Чан Кайши и его партию Гоминьдан. Но ни английское, ни американское правительства не были готовы сделать какие-либо практические шаги в помощь Китаю.

Правительство Невилла Чемберлена, как и большинство британцев, было пока еще готово сосуществовать с перевооруженной и возрожденной Германией. Многие консервативно настроенные политики даже видели в нацистах оплот борьбы против большевизма. Чемберлен, бывший лорд-мэр Бирмингема, человек старомодных взглядов, совершил большую ошибку, считая, что другие политики разделяют его взгляды и так же, как и он, испытывают чувство ужаса перед возможностью начала войны. Он был очень хорошим министром финансов, но абсолютно не разбирался в вопросах внешней политики и обороны. Весь его внешний вид – старомодная одежда, усы времен короля Эдуарда VII, тросточка – указывал на то, что он был абсолютно неспособен противостоять наглости и жестокости нацистов.

Другие политики, даже симпатизировавшие левым силам, также с неохотой относились к попыткам противостоять гитлеровскому режиму, считая, что с Германией поступили крайне несправедливо на Парижской мирной конференции, где был подписан Версальский договор. Они также находили справедливым желание Гитлера вернуть в лоно рейха все немецкие общины по соседству, в частности, немцев, проживающих в Судетской области Чехословакии. Англию и Францию больше всего приводила в ужас мысль о возможности еще одной войны в Европе. Позволить нацистской Германии аннексировать Австрию в марте 1938 г. казалось невысокой ценой, которую они были готовы заплатить за сохранение мира в Европе. Безусловно, учитывался и тот факт, что в 1918 г. большинство австрийцев проголосовало за Anschluss («аншлюс») – союз с Германией, а двадцатью годами позже приветствовало захват страны нацистами. Поэтому заявления, сделанные австрийцами по окончании войны, что их страна стала первой жертвой Гитлера, являются абсолютно фальшивыми.

Затем, в октябре, Гитлер решил вторгнуться в Чехословакию. Время было выбрано таким образом, чтобы дать возможность немецким бауэрам собрать урожай, поскольку нацистские министры опасались продовольственного кризиса в стране. Но, к разочарованию Гитлера, Чемберлен и его французский коллега Эдуар Даладье во время переговоров, проходивших в сентябре в Мюнхене, сами предложили ему Судетскую область в надежде сохранить мир. Это лишило Гитлера задуманной им войны, но в конечном итоге позволило завладеть всей Чехословакией без единого выстрела. Чемберлен также совершил фундаментальную ошибку, отказавшись провести консультации со Сталиным.

Это определенным образом повлияло на решение советского диктатора в августе следующего года заключить с нацистской Германией пакт о ненападении. Чемберлен самоуверенно полагал, что только он сможет убедить Гитлера в том, что хорошие взаимоотношения с западными союзниками были бы в его собственных интересах. Эту же ошибку позднее повторил Франклин Делано Рузвельт в отношении Сталина.

Некоторые историки полагают, что если бы Англия и Франция были готовы воевать осенью 1938 г., то события развивались бы совсем иначе. С немецкой точки зрения это было бы вполне вероятно. Но факт остается фактом: ни британский, ни французский народы не были психологически готовы к войне, в основном потому, что были дезинформированы политиками, дипломатами и прессой. Любой, кто пытался предупредить о планах Гитлера – например, Уинстон Черчилль – считался поджигателем войны.

Только в ноябре 1938 г. у всех открылись глаза на подлинную сущность гитлеровского режима. После того как в Париже молодой польский еврей застрелил сотрудника немецкого посольства, нацистские штурмовики устроили погром, вошедший в историю под названием Kristallnacht («Хрустальная ночь»), названный так из-за разбитых в ту ночь витрин еврейских магазинов. По мере того как осенью грозные тучи войны стали сгущаться над Чехословакией, внутри нацистской партии росла «энергетика насилия». Вот она и выплеснулась на улицы Германии.

Штурмовики поджигали синагоги, избивали и убивали евреев, били витрины еврейских магазинов. Даже Геринг был вынужден пожаловаться, что Германии придется тратить теперь валюту на замену витрин по всей стране, так как витринные стекла поставлялись из Бельгии. Многие обыватели были глубоко шокированы происходящим, но нацистская политика изоляции евреев постепенно приучила большинство немцев относиться безразлично к судьбе своих еврейских сограждан. К тому же многие впоследствии поддались искушению легкой наживы от награбленного имущества, экспроприированных квартир и «ариизации» еврейских предприятий. Нацисты были невероятно находчивы в изобретении различных способов втягивания сограждан в свои преступления.

Захват Гитлером оставшейся территории Чехословакии в марте 1939 г., это вопиющее нарушение Мюнхенского договора, реально продемонстрировал, что все его заявления о попытке Германии всего лишь вернуть этнических немцев в лоно рейха были не более чем предлогом для расширения своей территории. Возмущение в Британии заставило Чемберлена предложить Польше гарантии безопасности в качестве предупреждения Гитлеру против дальнейшей экспансии.

Гитлер позже жаловался, что ему помешали начать войну в 1938 г., потому что «Англия и Франция приняли все мои требования в Мюнхене». Весной 1939 г. он так объяснял свой воинственный зуд в беседе с министром иностранных дел Румынии: «Мне сейчас пятьдесят лет. Я, пожалуй, начал бы войну сейчас, а не тогда, когда мне будет уже пятьдесят пять или шестьдесят».

Таким образом, Гитлер раскрыл свои планы и намерения достичь господства в Европе еще при жизни, которая, как он полагал, будет короткой. С его маниакальным тщеславием он не мог больше никому доверить претворение своей миссии в жизнь. Он считал себя буквально незаменимым и говорил своим генералам, что судьба рейха зависит только от него. Нацистская партия и вся хаотичная форма правления, созданная фюрером, никогда не предполагали наличия стабильности и преемственности. Риторика Гитлера о «Тысячелетнем Рейхе» обнажала серьезные психологические противоречия. Эта риторика исходила от человека, который был закоренелым холостяком и который, отыскав себе, в конце концов, совершенно ненормальную невесту (что должно было привести к генетическому тупику), испытывал еще и нездоровую тягу к самоубийству.

30 января 1939 г., в шестую годовщину своего прихода к власти, Гитлер произнес важную речь перед депутатами Рейхстага. В эту речь он включил свое роковое «пророчество» – то, к которому он и его последователи в деле «окончательного решения еврейского вопроса» будут все время маниакально возвращаться. Он заявил, что евреи смеялись над его предсказаниями, что он возглавит Германию и «сможет решить еврейскую проблему». Затем он с пафосом сказал: «И сегодня я опять буду пророком: если международные еврейские финансисты в Европе и за ее пределами сумеют еще раз втянуть народы в мировую войну, то результатом войны будет не большевизация мира и, следовательно, триумф еврейства, а уничтожение еврейской расы в Европе».

Невероятная путаница в причинно-следственной связи лежит в основе маниакальной паутины, сотканной Гитлером из лжи и самообмана.

Хотя Гитлер подготовился к войне и хотел войны с Чехословакией, он никак не мог понять, почему Англия теперь так резко изменила свое отношение к Германии с «умиротворения» на сопротивление. Он все еще намеревался позже напасть на Францию и Британию, но это должно было произойти, когда он примет такое решение. План нацистов, принимающих во внимание горькие уроки Первой мировой войны, состоял в том, чтобы избежать войны на два фронта.

Удивление Гитлера реакцией англичан обнажило полное непонимание этим недоучкой уроков мировой истории. Новая политика правительства Чемберлена легко объяснялась тем фактом, что Англия с восемнадцатого века участвовала почти в каждом европейском кризисе. Это изменение не имело ничего общего с идеологией или идеализмом. Англия не собиралась выступать против фашизма или антисемитизма, хотя моральный аспект позднее и использовался в национальной пропаганде. Британия действовала сообразно своей традиционной стратегии. Оккупация Германией Чехословакии четко показала решимость Гитлера доминировать в Европе. А это было угрозой статус-кво, чего уже не могла стерпеть даже ослабленная и не желающая войны Британия.

Гитлер также недооценил степень возмущения Чемберлена тем, что его так подло обманули в Мюнхене. Дафф Купер, который ушел в отставку с поста Первого лорда адмиралтейства из-за предательства Британией чехов, писал, что Чемберлен «никогда не встречал в Бирмингеме кого-либо, кто хоть отдаленно напоминал бы Адольфа Гитлера… Никто в Бирмингеме никогда не нарушал обещания, данного мэру».

Намерения Гитлера теперь стали совершенно очевидны. А пакт со Сталиным в августе 1939 г., вызвавший в Англии шок, подтвердил, что следующей жертвой станет Польша. «Государственные границы, – писал Гитлер в Mein Kampf,– установлены людьми и меняются людьми». Хотя ничто в истории не является предначертанным, нельзя не заметить, глядя в прошлое, что порожденный Версальским договором замкнутый круг взаимной ненависти победителей и побежденных сделал начало еще одной мировой войны неизбежным.

Следствием Первой мировой войны, несомненно, стали нестабильные границы и напряженность в большей части Европы. Но именно Адольф Гитлер был главным архитектором нового ужасающего мирового конфликта, унесшего жизни миллионов людей и поглотившего в конце концов и его самого. Однако интригующим парадоксом является факт, что первое столкновение Второй мировой войны, в котором Ян Кен Чжон впервые был взят в плен, произошло на Дальнем Востоке.

Глава 1 Начало войны Июнь–август 1939 г.

1 июня 1939 г. командир-кавалерист Георгий Жуков, невысокого роста, но крепко сбитый, получил приказ срочно явиться в Москву. Начатая Сталиным в 1937 г. чистка Красной Армии все еще продолжалась, поэтому Жуков, которого однажды уже обвиняли в неправильном воспитании кадров, предположил, что в этот раз его объявят «врагом народа», а потом он попадет в «мясорубку» Лаврентия Берии, как называли систему ведения допросов в НКВД.

В безумии «Большого террора» высшие и старшие офицеры были в числе первых, кого расстреливали как троцкистско-фашистских шпионов. Около 30 тысяч из них были арестованы. Многих самых высокопоставленных военачальников расстреляли, а большинство арестованных под пытками вынудили подписать нелепые признания. Жуков, который был близок к целому ряду людей, ставших жертвами террора, уже два года, с самого начала репрессий, держал наготове вещмешок со всем необходимым в тюрьме. Ожидая этого момента так долго, он написал жене прощальное письмо. «У меня есть просьба к тебе, – начиналось это письмо, – не раскисай, держись твердо и постарайся с достоинством перенести наше печальное расставание».

Но когда Жуков приехал в Москву, его не арестовали и не отвезли на Лубянку. Ему было приказано явиться в Кремль на встречу со старым приятелем Сталина по Первой Конной еще со времен Гражданской войны маршалом Климентом Ефремовичем Ворошиловым, который на тот момент занимал пост Народного комиссара обороны. Во время репрессий этот «посредственный, безликий, недалекий» солдат укрепил свое положение, рьяно уничтожая талантливых военачальников. Никита Хрущев, с присущей ему «прямотой», позднее назвал его «самым большим мешком дерьма во всей армии».

Ворошилов приказал Жукову вылететь в Монголию, которая была союзником СССР. Там он должен был принять командование 57-м особым корпусом, в состав которого входили как советские, так и монгольские части, и нанести решающее поражение японской армии. Сталин был очень недоволен тем, что прежний командир корпуса почти ничего не добился. В условиях нависшей угрозы войны, исходившей от гитлеровской Германии, он хотел покончить с провокациями японцев, проводимыми с территории марионеточного государства Маньчжоу-го. Вражда между Россией и Японией имела давние корни еще со времен царизма, и унизительное поражение России в войне 1905 г. определенно не было забыто советским режимом. При Сталине советские силы на Дальнем Востоке были значительно усилены.

Для японских военных угроза большевизма стала навязчивой идеей. С момента подписания в ноябре 1936 г. Антикоминтерновского пакта между Германией и Японией напряженность на монгольской границе между частями Красной Армии и подразделениями японской Квантунской армии резко возросла. Обстановка сильно обострилась в результате целого ряда пограничных столкновений, происшедших в 1937 г., и крупного конфликта в 1938 г., известного как «чжангуфэнский инцидент», или бои у озера Хасан, расположенного в 110 км к юго-востоку от Владивостока.

Японцы также были недовольны тем, что Советский Союз поддерживал их врага, Китай, не только экономически, но также поставками танков Т-26, отправкой в Китай большого штата военных советников и целых эскадрилий летчиков-«добровольцев». В августе 1938 г. командование Квантунской армии стало все более открыто выражать недовольство нежеланием императора Хирохито позволить военным провести крупномасштабную операцию против Советов. Самоуверенность японских военных основывалась на ошибочном предположении, что Советский Союз не сможет нанести ответный удар. Генералы требовали карт-бланш на то, чтобы действовать так, как они считают нужным, во всех будущих пограничных инцидентах. При этом они руководствовались своими собственными интересами. Пограничный конфликт с Советским Союзом заставил бы Токио увеличить Квантунскую армию. В противном случае ряд ее частей и подразделений мог быть переброшен на юг для борьбы с войсками китайских националистов под командованием Чан Кайши.

Определенную поддержку эти агрессивные планы командования Квантунской армии получили также среди офицеров Генерального штаба Императорской армии в Токио. Но командование военно-морского флота и гражданские политики были глубоко озабочены сложившейся ситуацией. Давление со стороны нацистской Германии, целью которого было заставить Японию рассматривать в качестве главного противника Советский Союз, весьма тревожило японцев. Они не хотели ввязываться в войну на севере, на границах Монголии и Сибири. Этот раскол привел к падению правительства принца Фумимаро Коноэ, но дебаты в высшем руководстве страны и армии все не прекращались, а приближение начала войны в Европе становилось все более очевидным. Армия и крайне правые группы раздували и часто преувеличивали количество столкновений на северной границе. А Квантунская армия, не поставив в известность Токио, издала приказ, позволявший командирам на местах действовать по собственному усмотрению в целях возмездия «нарушителям границы». Этот приказ был издан под прикрытием прерогативы так называемой «полевой инициативы», которая позволяла армии в целях безопасности перемещать войска на театре военных действий без консультаций с Императорским генеральным штабом.

Инцидент у горы Номон-Хан, который в Советском Союзе впоследствии стали называть боями на Халхин-Голе – по названию протекающей в этом районе реки – начался 12 мая 1939 г. Полк монгольской кавалерии переправился через реку Халхин-Гол, чтобы дать возможность своим невысоким мохнатым лошадкам спокойно попастись в широкой степи. Затем он продвинулся на расстояние около двадцати километров от реки, считавшейся японцами пограничной, до большой деревни под названием Номон-Хан, которая, по мнению Монгольской Народной Республики, находилась на линии границы. Маньчжурские подразделения Квантунской армии отбросили монгольских кавалеристов обратно к Халхин-Голу, после чего монголы контратаковали. Стычки и перестрелки продолжались около двух недель. Подтянулись подразделения Красной Армии. 28 мая 1939 г. советские и монгольские части уничтожили японское подразделение приблизительно в 200 человек и несколько устарелых бронеавтомобилей. В середине июня бомбардировщики ВВС Красной Армии совершили ряд налетов на японские цели и одновременно с этим советские войска, совершив стремительный бросок, захватили Номон-Хан.

Вслед за этим началась быстрая эскалация конфликта. По настоянию Жукова, прибывшего в зону конфликта 5 июня, части Красной Армии в районе боевых действий были усилены войсками Забайкальского военного округа. Главной проблемой, с которой столкнулись части Красной Армии, было то, что они действовали на расстоянии более 650 км от ближайшей железнодорожной станции. Это создало огромную транспортную проблему, так как грузовикам, перевозившим грузы по грунтовым дорогам, необходимо было целых пять дней на поездку в обе стороны. Однако это существенное препятствие привело и к тому, что японцы недооценили истинную боеспособность подразделений, стянутых Жуковым в этот район.

Японцы выдвинули к Номон-Хану 23-ю дивизию под командованием генерал-лейтенанта Мититаро Комацубара и некоторые подразделения 7-й дивизии. Квантунская армия также потребовала значительно увеличить присутствие японской авиации в воздухе для поддержки своих войск. Это вызвало озабоченность в Токио. Генеральный штаб издал приказ, запрещающий ответные удары, и объявил, что высылает своего офицера, чтобы тот докладывал в Генштаб о происходящем. Эти новости подстегнули командование Квантунской армии начать и попытаться завершить операцию до того, как Генеральный штаб сможет ограничить свободу их действий. Утром 27 июня японская авиация стала бомбить советские базы на территории МНР. В Генеральном штабе в Токио, узнав об этом, были вне себя от ярости, и тут же отправили целую серию приказов, запрещающих какую-либо дальнейшую активность в воздухе.

В ночь на 1 июля японцы с боями переправились через реку Халхин-Гол и захватили стратегическую высоту, создав угрозу для фланга советских войск. Однако в результате тяжелейших трехдневных боев Жуков, контратаковав при поддержке танков, в конце концов, отбросил японцев обратно за реку. Затем он захватил часть восточного берега реки и начал свой большой обманный маневр, называвшийся в Красной Армии «маскировкой». В то время как Жуков тайно готовил крупное наступление, его войска создавали видимость подготовки постоянной линии обороны. В эфир в большом количестве отправляли плохо закодированные радиосообщения, в которых содержались требования стройматериалов для строительства блиндажей, громкоговорители транслировали шум работы строительной техники, распространялось много листовок под названием «Что необходимо знать красноармейцу в обороне» с таким намерением, чтобы часть из них попала в руки врага. Тем временем под покровом темноты Жуков подтягивал танковые подразделения и искусно маскировал их. Водители грузовиков устали до изнеможения, выполняя труднейшую задачу по доставке необходимых для наступления боеприпасов по ужасной дороге от железнодорожной станции.

23 июля японцы атаковали в лоб советскую линию обороны, но не смогли ее прорвать. Их собственные проблемы со снабжением требовали определенного времени для подготовки третьего наступления. Но им не было известно, что силы Жукова к этому моменту возросли уже до 58 тыс. человек при 500 танках и 250 самолетах.

В 5 часов 45 минут утра в воскресенье 20 августа Жуков начал свое неожиданное для японцев наступление, проведя сначала трехчасовую артподготовку, а затем бросив в бой танки, авиацию, пехоту и кавалерию. Стояла ужасная жара. При температуре воздуха свыше 40 градусов пулеметы и орудия, по словам очевидцев, просто заклинивало, а пыль и дым от разрывов снарядов заволокли поле боя.

В то время как советские войска в составе трех стрелковых дивизий и воздушно-десантной бригады упорно сдерживали натиск врага в центре, сковывая основные силы японцев, Жуков послал три танковые бригады и дивизию монгольской кавалерии в обход, нанеся им удар с тыла. Его танки смогли преодолеть вброд приток реки Халхин-Гол и на высокой скорости устремились в тыл противника. Входившие в состав этих бригад танки Т-26 применялись испанскими республиканцами во время Гражданской войны. Они были легкими и быстроходными предшественниками созданного позднее Т-34, лучшего среднего танка Второй мировой войны. Устаревшие японские танки никак не могли противостоять советским Т-26, БТ-5 и БТ-7. У них даже не было бронебойных снарядов.

Японская пехота, несмотря на отсутствие эффективных средств борьбы с танками, сражалась отчаянно. Лейтенант Садакаи атаковал танк, размахивая своим самурайским мечом, пока его не срезала пулеметная очередь. Японские солдаты, заблокированные в своих дзотах, продолжали сражаться и наносили серьезный урон атакующим, вынужденным в некоторых случаях вызывать на помощь танки, вооруженные огнеметами, для их «выкуривания». Жукова не смущали потери в живой силе. Когда командующий Забайкальским фронтом, прибывший наблюдать за ходом битвы, предложил Жукову остановить наступление на некоторое время, тот ответил вежливым, но твердым отказом. Если бы он остановил наступление, а затем бы начал его вновь, утверждал Жуков, то потери советских войск были бы в десять раз больше «из-за нашей нерешительности».

Несмотря на твердую решимость японцев ни при каких обстоятельствах не сдаваться, старомодная тактика и устаревшее вооружение привели Квантунскую армию к унизительному поражению. Войска генерала Комацубара были окружены и почти полностью уничтожены в затянувшейся бойне, в которой погибла 61 тысяча японских солдат. Красная Армия потеряла 7 974 человека убитыми и 15 251 человека ранеными. К утру 31 августа все было кончено. Во время боев на Халхин-Голе в Москве был подписан советско-германский пакт о ненападении. А к тому времени, когда бои завершились, немецкие войска уже сконцентрировались вдоль границ с Польшей, готовые начать войну в Европе. Отдельные стычки продолжались в Маньчжурии до середины сентября 1939 г., но в свете сложившейся международной обстановки Сталин решил, что лучше быть осторожным и согласился на просьбы японцев о прекращении огня.

Жуков, прибывший несколькими месяцами ранее в Москву и опасавшийся тогда ареста, теперь возвратился, чтобы получить из рук Сталина «Золотую Звезду» Героя Советского Союза. Его первая победа, блестящее достижение в страшный для Красной Армии период, имела далеко идущие последствия. Япония была потрясена до самого основания этим неожиданным поражением, в то время как ее китайские враги, как националисты, так и коммунисты, воспрянули духом. В Токио фракция «удара на север», которая стремилась к войне с Советским Союзом, потерпела серьезное поражение. А фракция «удара на юг», во главе которой находилось командование военно-морских сил Японии, с этого момента оказалась на подъеме. В апреле 1941 г. Япония, приведя в полное смятение Берлин, подписала с Советским Союзом пакт о нейтралитете – всего за несколько недель до начала операции «Барбаросса», немецкого вторжения в СССР. Бои на Халхин-Голе, таким образом, оказали большое влияние на последующее решение Японии выступить против колоний Франции, Нидерландов и Британии в Юго-Восточной Азии и даже бросить вызов ВМС США в Тихом океане. Последующий отказ Токио от нападения на Советский Союз зимой 1941 г. с геополитической точки зрения сыграет чрезвычайно важную роль в самый решающий момент войны как на Дальнем Востоке, так и в смертельной схватке Гитлера с Советским Союзом.

Стратегия Гитлера в предвоенный период не была последовательной. Временами он надеялся создать альянс с англичанами, прежде чем осуществить свою конечную цель и напасть на Советский Союз. Затем принимал решение лишить Британию всякого веса на европейском континенте, осуществив превентивный удар по Франции. Чтобы защитить свой восточный фланг на случай, если он все же вначале нанесет удар на западе, Гитлер приказал своему министру иностранных дел Иоахиму фон Риббентропу сделать попытку к примирению с Польшей, предложив ей заключить союз. Поляки, хорошо осознавая насколько опасно провоцировать Сталина, а также правильно предполагая, что Гитлер хочет превратить их страну в своего сателлита, повели себя крайне осторожно. Однако польское правительство из чистого оппортунизма совершило очень серьезную ошибку. Когда Германия в 1938 г. заняла Судетскую область, польская армия оккупировала Тешинскую область Чехословакии, население которой, как Польша утверждала еще в 1920 г., состояло в основном из поляков. Кроме того, Польша раздвинула свои границы и в Карпатах. Все это усилило враждебность к ней со стороны СССР и повергло в ужас английское и французское правительства. Самоуверенность Польши оказалась на руку Гитлеру. Польская идея создания центрально-европейского блока, направленного против немецкой экспансии, – «Третья Европа», как они его называли, – оказалась чистой иллюзией.

8 марта 1939 г., незадолго до того как немецкие войска оккупировали Прагу и оставшуюся часть Чехословакии, Гитлер поставил своих генералов в известность о том, что планирует раздавить Польшу. Он заявлял, что Германия в этом случае сможет воспользоваться польскими ресурсами и станет господствующей державой в Центральной Европе. Он решил обеспечить лояльность Польши посредством ее захвата, а не посредством дипломатии, и сделать это до нападения на страны Запада. Он также сказал своим генералам, что намеревается уничтожить «еврейскую демократию» – США.

23 марта 1939 г. Гитлер захватил у Литвы Мемельский край и присоединил его к Восточной Пруссии. Он решил ускорить начало войны, поскольку стал опасаться, что Англия и Франция сравняются с Германией в перевооружении своих армий. Однако он все еще не воспринимал всерьез гарантии, данные Польше Чемберленом во время заседания Палаты общин 31 марта. 3 апреля он отдал своим генералам приказ разработать план операции «Вайс» по вторжению в Польшу. Готовность войск к ее проведению – конец августа.

Чемберлен, не желая иметь дело со Сталиным из-за своего патологического антикоммунизма, а также переоценив военные возможности поляков, не очень спешил создавать против Гитлера оборонительный блок, который бы смог объединить страны Центральной Европы и Балкан. Британские гарантии Польше полностью исключали какое-либо участие Советского Союза. Правительство Чемберлена начало реагировать на эту грубейшую оплошность только тогда, когда до них дошли новости о немецко-советских торговых переговорах. Сталина, который терпеть не мог поляков, глубоко встревожил тот факт, что правительства Англии и Франции были не в состоянии противостоять Гитлеру. Упущенная ими годом ранее возможность включить его в переговорный процесс о судьбе Чехословакии только усилила его возмущение. Он также подозревал, что Англия и Франция хотят втравить его в конфликт с Германией, чтобы самим избежать войны с ней. Он, естественно, предпочитал, чтобы капиталистические государства сами погрязли в войне на взаимное истощение.

18 апреля Сталин решил проверить намерения английского и французского правительств, предложив им заключить союз и подписать пакт с обещанием помощи любому центрально-европейскому государству в случае угрозы со стороны какого-либо агрессора. Англичане не знали, как реагировать на это предложение. Первой реакцией и лорда Галифакса, министра иностранных дел, и сэра Александра Кадогана, постоянного заместителя министра иностранных дел, было подозрение, что советский демарш содержит в себе некий злой умысел. Чемберлен опасался, что соглашение с СССР только вызовет острую ответную реакцию Гитлера. На самом же деле это побудило фюрера начать поиск своего собственного соглашения с советским диктатором. Поляки и румыны относились к Советскому Союзу с подозрением. Они обоснованно опасались, что Советский Союз потребует предоставить свободный проход для войск Красной Армии через их территорию. С другой стороны, французы, еще со времен Первой мировой войны видя в России естественного союзника против Германии, были гораздо сильнее заинтересованы в альянсе с Советским Союзом. Они понимали, что не могут решать этот вопрос без Англии, и поэтому начали давить на Лондон, чтобы заставить англичан согласиться на начало совместных военных переговоров с советским режимом. Сталина абсолютно не впечатлила нерешительная английская позиция, да к тому же у него были свои тайные планы относительно того чтобы отодвинуть советские границы на запад. Он уже «положил глаз» на румынскую Бессарабию, Финляндию, страны Прибалтики, Восточную Польшу, а особенно на те части Украины и Белоруссии, которые Россия была вынуждена уступить Польше после поражения в войне 1920 г. Англия, осознав необходимость заключения пакта с Советским Союзом, начала переговоры, но это случилось только в конце мая. Однако Сталин не без оснований начал подозревать, что английское правительство просто пытается оттянуть время.

Окончательно разочаровал его состав англо-французской военной делегации, которая 5 августа на тихоходном пароходе отплыла в Ленинград. Генерал Думенк и адмирал сэр Реджинальд Дракс не имели никаких полномочий. Они могли только посылать отчеты в Париж и Лондон. Но в любом случае их миссия была обречена на провал по целому ряду других причин. Думенк и Дракс столкнулись с неразрешимой проблемой, состоящей в том, что Сталин настаивал на праве прохода войск Красной Армии через территорию Польши и Румынии. Ни одна из этих стран не дала бы согласия на это. Обе страны патологически боялись коммунистов вообще, а Сталина в первую очередь. Бесценное время уходило, пока тщетные переговоры вяло не перетекли во вторую половину августа. Однако даже французы, отчаянно жаждавшие заключить сделку с Советами, были не в состоянии убедить правительство в Варшаве предоставить Советскому Союзу право прохода его войск через польскую территорию. Главнокомандующий польской армии маршал Эдвард Рыдз-Смиглы сказал, что «с немцами мы рискуем потерять свободу, но с русскими мы потеряем душу».

Гитлер, спровоцированный попытками Англии и Франции вовлечь Румынию в оборонительный пакт, направленный против дальнейшей немецкой агрессии, решил, что пришло время сделать идеологически немыслимый шаг и заключить пакт с Советским Союзом. 2 августа Риббентроп на встрече с советским поверенным в делах в Берлине в первый раз поднял тему новых взаимоотношений между двумя странами. «Между Балтийским и Черным морями нет такой проблемы, – сказал ему Риббентроп, – какую наши две страны не смогли бы решить совместными усилиями».

Риббентроп не скрывал агрессивных намерений Германии по отношению к Польше и намекнул на возможность разделить плоды победы. Двумя днями позже немецкий посол в Москве заявил, что Германия готова рассматривать страны Прибалтики как часть советской зоны влияния. 14 августа Риббентроп предложил нанести визит в Москву, для того чтобы провести там переговоры с советским руководством. Вячеслав Михайлович Молотов, новый нарком иностранных дел Советского Союза, выразил озабоченность немецкой поддержкой Японии, чья армия все еще вела боевые действия против частей Красной Армии по обе стороны реки Халхин-Гол, но тем не менее выразил согласие Советского Союза продолжить переговоры, особенно относительно прибалтийских стран.

Для Сталина выгоды от соглашения с Германией становились все более очевидными. В действительности он начал обдумывать сделку с Гитлером еще с момента Мюнхенского сговора. Приготовления к заключению пакта начались еще весной 1939 г. 3 мая войска НКВД окружили наркомат иностранных дел. Сталин приказал, «очистить НКИД от евреев», «разогнать эту «синагогу»». Ветерана советской дипломатии Максима Максимовича Литвинова заменили на посту наркома иностранных дел Молотовым, а целый ряд сотрудников еврейской национальности арестовали.

Договоренность с Гитлером позволила бы Сталину захватить прибалтийские государства и Бессарабию, не говоря уже о Восточной Польше, в случае немецкого вторжения в эту страну с запада. Зная, что свой следующий ход Гитлер сделает против Англии и Франции, он надеялся увидеть ослабление мощи Германии в результате, как он ожидал, кровопролитной войны с капиталистическим Западом. Такой поворот событий дал бы ему время для усиления Красной Армии, ослабленной и деморализованной его же чистками.

Для Гитлера соглашение со Сталиным дало бы возможность начать войну сначала против Польши, а затем против Англии и Франции, даже не имея никаких союзников. Так называемый Стальной пакт с Италией, подписанный 22 мая, мало что значил, поскольку Муссолини считал, что его страна будет готова к войне не раньше 1943 г. Однако Гитлер все же решил рискнуть, полагаясь на свое предчувствие, что Англия и Франция, несмотря на данные ими гарантии, побоятся вступить в войну после немецкого вторжения в Польшу.

Пропагандистская война нацистской Германии против Польши усилилась. Поляков стали обвинять в подготовке вторжения в Германию. Гитлер предпринял все усилия для того чтобы избежать любых переговоров, поскольку не хотел, чтобы его в очередной раз лишили желанной войны, уступив в самый последний момент.

Чтобы получить поддержку немецкого народа, Гитлер стал эксплуатировать глубокое чувство обиды и негодования немцев по отношению к Польше, которая в соответствии с ненавистным Версальским договором получила Западную Пруссию и часть Силезии. Вольный город Данциг и Польский коридор, созданный для доступа Польши к Балтийскому морю, но отделивший Восточную Пруссию от остального рейха, стали для немцев самыми яркими примерами вопиющей несправедливости Версальского договора.

Однако 23 мая фюрер объявил, что надвигающаяся война будет не за Вольный город Данциг, а за «жизненное пространство» на Востоке. Сообщения о притеснениях поляками восьмисот тысяч проживающих в Польше немцев («фольксдойче») были умышленно преувеличены. Неудивительно, что угрозы Гитлера по отношению к Польше спровоцировали ряд дискриминационных мер в отношении этнических немцев, проживающих на территории Польши, и около 70 тыс. из них были вынуждены в конце августа бежать в рейх. Заявления польских властей перед самым началом конфликта о том, что немцы были замешаны в подрывной деятельности, вряд ли соответствовали действительности. Но в любом случае заявления в нацистской прессе о преследованиях немцев в Польше носили самый зловещий характер.

17 августа во время маневров немецкой армии, проходивших на реке Эльбе, два английских капитана, приглашенных на маневры в качестве наблюдателей, столкнулись с тем, что молодые немецкие офицеры были «крайне самонадеянны и абсолютно уверены в том, что немецкая армия способна справиться с любым противником». Однако их генералы и высокопоставленные чиновники министерства иностранных дел очень нервничали, полагая, что вторжение в Польшу приведет к войне в Европе. Гитлер был убежден, что Англия воевать не станет. В любом случае, рассуждал он, его скорый пакт с Советским Союзом успокоит генералов, которые боялись войны на два фронта. Но 19 августа на случай, если Англия и Франция все же объявят войну, гросс-адмирал Эрих Редер отдал приказ быстроходным тяжелым крейсерам Deutschland и Graf Spee, именуемым также «карманными линкорами», и шестнадцати подводным лодкам выйти в открытое море и взять курс на Атлантику.

Утром 21 августа, в 11 часов 30 минут, министерство иностранных дел Германии на Вильгельмштрассе объявило о том, что идут переговоры о заключении советско-германского пакта о ненападении. Когда новости о согласии Сталина на проведение переговоров дошли до Гитлера в его альпийской резиденции Берхтесгаден, рассказывают, он стиснул кулаки и начал стучать по столу, крича окружающим: «Вот они у меня где! Вот они у меня где!». «Простые немцы в кафе были в восторге от новостей, поскольку думали, что эти новости означают мир», – писал один из сотрудников британского посольства в Берлине. Посол, сэр Невил Хендерсон, вскоре после этого докладывал в Лондон, что «первое впечатление в Берлине – это огромное облегчение… В очередной раз вера немецкого народа в способность господина Гитлера достичь своей цели без войны была вновь подтверждена».

Вся Англия была потрясена новостями из Берлина, но на французов, которые все же намного больше рассчитывали на заключение пакта со своим традиционным союзником Россией, это произвело эффект взорвавшейся бомбы. Ирония состояла в том, что больше всех сложившаяся ситуация поразила диктатора Франко в Испании и руководителей Японии. Они посчитали, что их предали, поскольку не получили никаких предупреждений о том, что организатор Антикоминтерновского пакта искал союза с Москвой. Правительство в Токио рухнуло от полученного шока, но новости о пакте стали серьезным ударом также для Чан Кайши и китайских националистов.

23 августа Риббентроп совершил свой исторический полет в советскую столицу. Во время переговоров, в ходе которых тайным протоколом два тоталитарных режима поделили между собой Центральную Европу, не обнаружилось каких-либо камней преткновения. Сталин, к примеру, потребовал территорию всей Латвии, на что Риббентроп быстро согласился, получив в телефонном разговоре почти мгновенное согласие Гитлера. После того как доступный общественности договор о ненападении и секретные протоколы были подписаны, Сталин предложил тост за Гитлера. Он сказал Риббентропу, что знает, «как сильно немецкая нация любит своего фюрера».

В тот же день сэр Невил Хендерсон, в отчаянной попытке предотвратить войну, отправился на самолете в Берхтесгаден с письмом от Чемберлена. Но Гитлер просто обвинил англичан в том, что они поощряли поляков занять антинемецкую позицию. Хендерсон хоть и являлся ярым сторонником политики попустительства Германии, в конце концов убедился в том, что «ефрейтор в прошлой войне очень желает всем доказать, что он сможет сделать в следующей войне в роли всепобеждающего генералиссимуса». В тот же вечер Гитлер отдал армии приказ готовиться к вторжению в Польшу, которое должно было начаться через три дня.

В 3 часа ночи 24 августа британское посольство в Берлине получило телеграмму из Лондона с кодовым словом «раджа». Дипломаты, некоторые из которых все еще были в пижамах, начали жечь секретные документы. В полдень появилось предупреждение о том, чтобы все британские подданные немедленно покинули страну. Посол, хоть и не выспавшийся после своего путешествия в Берхтесгаден, все же тем вечером сыграл в бридж с сотрудниками посольства.

На следующий день Хендерсон вновь встретился с Гитлером, возвратившимся в Берлин. Фюрер предложил заключить пакт с Англией, после того как займет Польшу, но пришел в ярость, услышав в ответ, что для достижения соглашения с Англией ему необходимо отказаться от своего нападения на Польшу, а также вывести войска из Чехословакии. Гитлер снова заявил, что если войне суждено начаться, то лучше пусть это произойдет сейчас, а не когда ему будет пятьдесят пять или шестьдесят лет. В тот же вечер был официально подписан англо-польский пакт, что вызвало крайнее удивление и шок у Гитлера.

В Берлине британские дипломаты стали готовиться к худшему. «Мы переместили весь наш личный багаж в бальный зал посольства, – писал один из них, – в результате чего зал стал напоминать лондонский вокзал Виктория после прибытия поезда с парома через Ла-Манш». Немецкие посольства и консульства в Англии, Франции и Польше получили указание отдать приказ всем немецким гражданам срочно вернуться в рейх или выехать в нейтральные страны.

В субботу, 26 августа, немецкое правительство отменило празднование двадцать пятой годовщины битвы при Танненберге, подготовка к которой использовалась для прикрытия массовой концентрации войск в Восточной Пруссии. Старый немецкий линкор Schleswig-Holstein бросил якорь неподалеку от Данцига, прибыв якобы с визитом доброй воли, но польское правительство не было поставлено об этом в известность. Его артиллерийские погреба были заполнены снарядами, и он был готов начать обстрел польских позиций на полуострове Вестерплатте, неподалеку от устья реки Висла.

В Берлине на выходных в конце августа горожане наслаждались великолепной погодой. Пляжи на озере Ванзее были заполнены загорающими и купающимися. Казалось, они даже не думали о надвигающейся войне, несмотря на объявление о введении карточной системы. В британском посольстве сотрудники допивали запасы шампанского из винного погреба. Они заметили, что количество солдат на улицах города увеличилось, многие из военных щеголяли в только что выданных желтых сапогах, которые еще не знали ваксы.

Начало вторжения было запланировано на этот день, но Гитлер, озабоченный решимостью Англии и Франции поддержать Польшу, накануне отложил его. Он все еще надеялся увидеть признаки нерешительности англичан. К большому конфузу, подразделение немецких диверсантов, не получившее вовремя отмену приказа о наступлении, вошло на территорию Польши и захватило ключевой мост. Поляки решили, что это была нацистская провокация, а не начало вторжения.

Гитлер, все еще надеясь возложить вину за вторжение в Польшу на Англию, сделал вид, что согласен провести еще один раунд переговоров с Англией, Францией и Польшей. Но это был очередной фарс. Он отказался выдвигать какие-либо условия для обсуждения с польским правительством, не пригласил эмиссара из Варшавы и выдвинул ограничение по времени переговоров, которые должны были закончиться к полуночи 30 августа. Он также отказался от предложения правительства Муссолини выступить посредником в переговорах. 28 августа армии был вновь отдан приказ быть готовой начать вторжение утром 1 сентября.

Риббентроп тем временем стал недоступен ни для британского посла, ни для польского. Это соответствовало его обычной манере смотреть на всех сверху вниз, игнорируя окружающих и как бы давая им понять, что они не достойны разделить с ним его высокие мысли. В конце концов, он согласился принять Хендерсона в полночь 30 августа, когда срок так и не предъявленных условий мирного договора уже истек. Хендерсон потребовал сообщить ему, каковы же были эти условия, выдвинутые Германией. Риббентроп «извлек на свет очень длинный документ, – писал в своем отчете Хендерсон, – который стал зачитывать мне на немецком языке; он даже не читал его, а скорей несвязно бормотал так быстро, как только мог, тоном крайнего раздражения… Как только он закончил читать, я, как и положено, попросил его показать мне документ. Господин фон Риббентроп категорически мне в этом отказал, бросив документ презрительным жестом на стол и сообщив мне, что в любом случае этот документ уже недействителен, поскольку польский эмиссар не прибыл в Берлин для проведения переговоров до наступления полуночи». На следующий день Гитлер издал директиву № 1 для проведения операции «Вайс» – вторжения в Польшу, которая готовилась в течение пяти предыдущих месяцев.

В Париже царило мрачное настроение безысходности, над ним довлела память о более чем миллионе погибших в предыдущей войне. В Англии было объявлено о начале 1 сентября массовой эвакуации детей из Лондона, но большинство населения все еще верило в то, что лидер нацистов все же блефует. Поляки таких иллюзий не питали, однако в Варшаве не было заметно никаких признаков паники, только железная решимость.

Последняя попытка нацистов создать casus belli была поистине очень яркой иллюстрацией присущих им методов. Эта провокация была спланирована и проведена Рейнхардом Гейдрихом, заместителем рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Гейдрих отобрал группу своих самых проверенных людей – членов СС. Они должны были инсценировать нападение на немецкий таможенный пост и радиостанцию неподалеку от пограничного городка Гляйвиц, а затем выйти в эфир на польском языке. Эсэсовцы должны были застрелить нескольких одурманенных наркотиками заключенных из концлагеря Заксенхаузен, одетых в польскую военную форму, и оставить тела на месте нападения в качестве доказательства «польской агрессии».

Во второй половине дня 31 августа Гейдрих позвонил офицеру, назначенному командовать операцией, и дал условный сигнал к началу операции: «Бабушка умерла!». То, что первыми жертвами Второй мировой войны стали узники концентрационного лагеря, убитые ради осуществления такой грязной провокации, было леденящим душу предзнаменованием будущих злодеяний нацистов.

Глава 2 Полное уничтожение Польши Сентябрь–декабрь 1939 г.

На рассвете 1 сентября 1939 г. немецкие части изготовились к броску через польскую границу. Для всех, за исключением ветеранов Первой мировой войны, надвигающаяся битва должна была стать первым боевым опытом. Как и большинство солдат во всем мире, они в тишине ночи думали о том, велики ли шансы уцелеть в этом бою и не опозориться. В ожидании команды к запуску моторов, один командир танка на границе Силезии так описал окружающую обстановку: «Темный лес, полная луна и легкий туман, стелящийся по земле, создали фантастическую картину».

В 4 часа 45 минут утра первые выстрелы разнеслись над морем неподалеку от Данцига. Линкор Schleswig-Holstein, ветеран Ютландского сражения 1916 г., выдвинулся в предрассветной темноте на траверс полуострова Вестерплатте и открыл огонь по польской крепости из своих 280-миллиметровых орудий главного калибра. Рота морской пехоты, находившаяся на борту Schleswig-Holstein, после этого попыталась высадиться на берег, но их атака была отбита с большими потерями. В самом Данциге польские добровольцы бросились было на защиту здания центральной почты, расположенного на Хевелиусплац, но оказались бессильны против нацистских штурмовиков, эсэсовцев и немецких регулярных воинских подразделений, которые к этому моменту тайком пробрались в город. После боя почти все уцелевшие поляки были расстреляны нацистами.

На всех общественных зданиях были вывешены нацистские флаги, над городом поплыл звон церковных колоколов, а священники, учителя и другие видные горожане были арестованы вместе с евреями. В результате работы по строительству концентрационного лагеря Штутгоф, расположенного неподалеку, пришлось резко ускорить, чтобы вместить всех арестованных. Позднее, уже в ходе войны, Штутгоф будет снабжать Анатомический институт Данцига телами для экспериментов по производству мыла из человеческого жира.

То, что Гитлер перенес вторжение на шесть дней, дало возможность вермахту мобилизовать и развернуть на двадцать одну пехотную и две моторизованные дивизии больше, чем изначально планировалось. Теперь немецкая армия насчитывала почти три миллиона солдат, 400 тыс. лошадей и 200 тыс. автомобилей. Полтора миллиона солдат немецкой армии выступили к польской границе. У многих из них были только холостые патроны, так как их уверяли, что они выдвигаются на маневры. Но всем стало все ясно, как только они получили приказ заменить холостые патроны боевыми.

Польская же армия, наоборот, не была полностью развернута, поскольку английское и французское правительства предостерегали Варшаву, что преждевременная мобилизация может дать Гитлеру предлог для нападения на Польшу. Поляки откладывали приказ об общей мобилизации до 28 августа, но уже на следующий день после объявления мобилизации вновь отменили его, так как британский и французский послы убедили их быть сдержанными, надеясь в самую последнюю минуту достичь успеха на переговорах с немцами. Приказ о мобилизации, в конце концов, был отдан только 30 августа, но все эти колебания привели к полному хаосу. Только треть из 1,3 миллиона плохо вооруженных польских солдат смогли занять свои позиции к 1 сентября.

Максимум того, на что могли надеяться поляки, – это выстоять до тех пор, пока французы начнут обещанное ими наступление на западе. Генерал Морис Гамелен, главнокомандующий французской армией, 19 мая пообещал полякам, что французская армия сможет выступить своими основными силами не позднее чем на пятнадцатый день после того, как его правительство объявит мобилизацию. Но время и география были против поляков. Немцам не потребовалось много времени, чтобы достичь самого сердца Польши, наступая из Восточной Пруссии на севере, из Померании и Силезии на западе и из подконтрольной Германии Словакии на юге. Не подозревая о существовании секретных протоколов советско-германского пакта, польское правительство не особенно пыталось защитить свою восточную границу. Мысль о двойном вторжении, скоординированном между нацистским и советским правительствами, все еще казалась полным политическим нонсенсом.

Утром 1 сентября в 4 часа 50 минут, когда немецкие войска в ожидании приказа о наступлении затаились на своих позициях, они услышали надвигающийся с запада гул самолетов. И по мере того как волна за волной «юнкерсы», «мессершмитты» и «хейнкели» пролетали над их головами, они все больше и больше приободрялись, понимая, что люфтваффе сейчас нанесут упреждающий удар по польским аэродромам. Немецкие офицеры говорили своим солдатам, что поляки будут применять тактику ударов в спину, используя переодетых в штатское снайперов и активно прибегая к диверсиям. Кроме того, утверждалось, что польские евреи «хорошо относятся к большевикам, а немцев ненавидят».

Основная идея плана вермахта по вторжению в Польшу состояла в том, чтобы атаковать ее одновременно с севера, запада и востока. Наступление должно было быть «стремительным и безжалостным», с использованием танковых колонн и люфтваффе, чтобы не допустить создания поляками прочной линии обороны. Соединения Группы армий «Север» наступали из Померании и Восточной Пруссии. Перед ними была поставлена задача: соединиться через Данцигский коридор и затем развивать наступление на юго-восток, в направлении на Варшаву. Группа армий «Юг» под командованием генерал-полковника Герда фон Рундштедта должна была так же стремительно наступать на Варшаву из Силезии, но более широким фронтом. Цель группы армий «Север» и группы армий «Юг» состояла в том, чтобы отрезать основные силы польской армии к западу от Вислы. Немецкая Десятая армия, наступавшая в центре южной дуги, имела самое большое количество моторизованных подразделений. Справа от нее Четырнадцатая армия наступала в направлении на Краков, в то время как три горнострелковые дивизии, одна танковая и одна моторизованная дивизия, а также три словацкие дивизии вели наступление в направлении на север из Словакии, где фашисты создали марионеточное государство.

Утром того дня, когда началось вторжение в Польшу, подразделения СС выстроились шпалерами вдоль улиц Вильгельмштрассе и Унтер-ден-Линден в самом центре Берлина: Гитлер направлялся из рейхсканцелярии в помещение «Кролль-оперы». Именно там заседал Рейхстаг, после того как в результате печально известного пожара, произошедшего менее чем через месяц после прихода нацистов к власти, здание немецкого парламента сильно выгорело изнутри. Гитлер заявил, что его абсолютно адекватные требования к Польше, которые в действительности он даже и не представлял Варшаве на рассмотрение, были отвергнуты польским правительством. Этот «план мирного урегулирования», состоящий из шестнадцати пунктов, был опубликован в тот же день, став циничной попыткой продемонстрировать всему миру, что именно правительство Польши несет ответственность за развязывание конфликта. Под бурные аплодисменты депутатов Гитлер объявил о возврате Данцига в лоно рейха. Доктор Карл Якоб Буркхардт, Верховный комиссар Лиги Наций по делам Вольного города Данцига, был вынужден покинуть город.

После того как Лондон окончательно убедился в факте немецкого вторжения в Польшу, Чемберлен отдал распоряжение начать всеобщую мобилизацию. В течение предыдущих десяти дней Англия уже предприняла ряд шагов по подготовке к войне. Чемберлен тогда не хотел объявлять всеобщую мобилизацию, так как это могло спровоцировать цепную реакцию по всей Европе, как было в 1914 г. В первую очередь необходимо было привести в состояние боевой готовности противовоздушную и береговую оборону.

Отношение к Германии мгновенно и радикально изменилось, как только стало известно о немецком вторжении. Теперь уже никто не думал, что Гитлер блефует. Настроение в стране и в Палате общин было намного решительнее, чем годом раньше во время Мюнхенского кризиса. Однако при этом кабинету министров и министерству иностранных дел понадобился почти целый день, чтобы составить проект ультиматума Гитлеру с требованием вывести немецкие войска из Польши. И даже после того как проект был готов, он все равно не выглядел как полноценный ультиматум, поскольку в нем не был указан срок выполнения выдвинутых требований.

После того как Совет министров Франции получил донесение о немецком вторжении в Польшу от своего посла в Берлине Робера Кулондра, премьер-министр Эдуар Даладье объявил всеобщую мобилизацию, которая должна была начаться на следующий день. «Само слово «война« так и не было произнесено в ходе заседания», – заметил один из его участников. На нее ссылались исключительно иносказательно. Были также отданы указания по эвакуации детей из Парижа и Лондона. Население очень боялось, что военные действия обязательно начнутся массированными налетами авиации. В обеих столицах с вечера этого дня была введена светомаскировка.

В Париже новости о вторжении в Польшу стали для большинства настоящим шоком, поскольку в предыдущие несколько дней появились надежды, что конфликта в Европе все же удастся избежать. Жорж Бонне, министр иностранных дел Франции и один из самых ярых сторонников политики умиротворения Германии, обвинил поляков в том, что они заняли «тупую и упрямую позицию». Он все еще хотел привлечь к переговорам Муссолини в качестве посредника, чтобы попытаться заключить еще один договор, наподобие ранее заключенной Мюнхенской сделки. Однако всеобщая мобилизация все же шла полным ходом, и заполненные резервистами поезда постоянно отправлялись с Восточного вокзала Парижа по направлению к Мецу и Страсбургу.

Польское правительство в Варшаве с полным основанием начало опасаться того, что союзники вновь лишились силы духа. Даже политики в Лондоне, учитывая слабость своего ультиматума Гитлеру и отсутствие в нем четких временных рамок, начали подозревать, что Чемберлен может попытаться уйти от обязательств, данных Польше. Но на самом деле Англия и Франция просто следовали официальным дипломатическим канонам, как бы нарочито подчеркивая разницу между ними и авторами необъявленного блицкрига.

В Берлине ночь 1 сентября выдалась необычайно жаркой. Теперь только лунный свет падал на затемненные улицы столицы рейха – светомаскировка была введена на случай налетов польской авиации, но кроме светомаскировки была введена и еще одна форма «затемнения». По инициативе Геббельса был принят закон, в соответствии с которым прослушивание иностранного радио стало считаться серьезным преступлением. Риббентроп отказался принять британского и французского послов вместе, поэтому в 21.20 сначала Хендерсон вручил свою ноту, требующую немедленного вывода немецких войск из Польши. Кулондр вручил французскую ноту получасом позже. Гитлер, очевидно ободренный не слишком воинственным текстом ультиматума, все еще был уверен, что оба правительства в самую последнюю минуту дадут задний ход.

На следующий день персонал британского посольства, попрощавшись со своими немецкими служащими, переехал в отель «Адлон», который находился поблизости от посольства. Казалось, что все три столицы одновременно застыли в некоем состоянии неопределенности. В Лондоне кое у кого даже стали возникать подозрения, что английское правительство вновь пойдет на уступки Германии, но в действительности задержка произошла по просьбе французов, заявивших, что им нужно больше времени для мобилизации своих резервистов и эвакуации мирного населения.

Оба правительства были убеждены, что им необходимо действовать сообща, но Жорж Бонне и его сторонники все же попытались оттянуть судьбоносный момент. К большому сожалению, печально известный своей нерешительностью Эдуар Даладье позволил Бонне и дальше носиться со своей идеей относительно созыва международной конференции при участии фашистского правительства в Риме. Бонне связался с Лондоном, пытаясь заручиться поддержкой англичан. Но и лорд Галифакс, министр иностранных дел Великобритании, и сам премьер Чемберлен настаивали на том, что не может быть и речи о каких-либо переговорах, пока немецкие войска находятся на польской территории. Галифакс тогда позвонил по телефону министру иностранных дел Италии графу Чиано, чтобы разрешить все сомнения в этом вопросе.

Отказ от установления четкого срока действия ультиматума привел ближе к вечеру к кризису в английском кабинете министров. Чемберлен и Галифакс объясняли необходимость совместных действий с французами, а это означало, что окончательное решение остается за Парижем. Однако скептики, которых поддержали присутствующие на заседании кабинета начальники штабов, отвергли такую логику. Если Англия не проявит инициативу, считали они, то французы и пальцем не пошевелят. Они считали, что нужно внести в документ срок действия ультиматума. Однако еще больше Чемберлен был потрясен тем приемом, который ему оказали менее чем через три часа после этого в Палате общин. Его объяснение причин задержки в объявлении войны было встречено враждебным молчанием. Затем, когда с ответной речью на трибуну поднялся Артур Гринвуд, замещавший в те дни лидера лейбористской партии, можно было услышать, как даже самые непреклонные консерваторы выкрикивают со своих мест: «Говори от имени всей Англии!». Гринвуд абсолютно четко дал понять, что Чемберлен должен дать Палате общин окончательный ответ не позднее утра следующего дня.

В тот же вечер, когда на улице бушевала гроза, Чемберлен и Галифакс вызвали на Даунинг-стрит французского посла Шарля Корбена. Затем они позвонили в Париж, чтобы переговорить с Даладье и Бонне. Французское правительство все еще не хотело торопить события, хотя несколькими часами ранее Даладье и получил полную поддержку Палаты депутатов в вопросе объявления войны. Самого слова «война» в официальных французских кругах старались из суеверия все еще избегать. Вместо него на протяжении всех дебатов в Бурбонском дворце использовались эвфемизмы, такие как «обязательства, налагаемые международной ситуацией». Поскольку Чемберлен был абсолютно уверен, что его правительство падет на следующее утро, если он не предъявит Германии четкий ультиматум, то и у Даладье не оставалось иного выбора, кроме признания того, что Франция не может больше откладывать такое решение. Он пообещал, что его страна также предъявит на следующий день ультиматум Германии. После этого Чемберлен созвал заседание кабинета министров. Незадолго до того как часы пробили полночь, окончательная версия ультиматума была составлена и согласована. Ультиматум вручит немецкому правительству следующим утром ровно в 09.00 сэр Невил Хендерсон, а через два часа срок действия ультиматума истечет.

Воскресным утром 3 сентября сэр Невил Хендерсон сделал все, что был обязан сделать в строгом соответствии с данными ему инструкциями. Гитлер, которого Риббентроп постоянно уверял в том, что англичане пойдут на уступки, был ошарашен. После того как ему зачитали текст, наступила долгая пауза. Затем он гневно обратился к Риббентропу с вопросом: «И что теперь делать?». Риббентроп, надменный позер, которого даже собственная теща характеризовала не иначе, как «крайне опасного идиота», на протяжении долгого времени уверял Гитлера, что он точно знает, какой будет реакция англичан. Теперь же ему нечего было сказать Гитлеру. После того как Робер Кулондр немного позже вручил французский ультиматум, Геринг сказал переводчику Гитлера: «Да помилует нас Бог, если мы проиграем эту войну».

После ночной грозы утро в Лондоне выдалось ясным и солнечным. Ответа из Берлина на выдвинутый ультиматум к тому времени, когда часы Биг-Бена пробили одиннадцать раз, не последовало. Хендерсон, позвонив из Берлина, также подтвердил, что у него нет никаких новостей.

В 11.15 Чемберлен обратился к народу с речью по радио из резиденции на Даунинг-стрит, 10. По всей стране люди встали, когда в конце речи зазвучал государственный гимн. Некоторые плакали. Премьер-министр говорил просто, но красноречиво, однако многие заметили, насколько печальным и усталым был его голос. Сразу же после того, как закончилась его краткая речь, раздался вой сирены воздушной тревоги. Люди бросились в подвалы и укрытия, ожидая увидеть над головой самолеты с черными крестами, но тревога оказалось ложной, и вскоре последовал сигнал отбоя. На это происшествие большинство лондонцев отреагировало в типично британском духе: они вскипятили чайники и сели пить чай. Однако в целом их реакция была далекой от благодушия, о чем свидетельствуют тогдашние наблюдения социологов. «В первые дни войны ходили слухи о том, что все более или менее крупные города [Англии] подверглись бомбежкам и сильно разрушены, – говорится в их докладе. – Сотни очевидцев своими глазами наблюдали, как падают охваченные огнем [немецкие] самолеты».

По всему городу можно было слышать, как солдаты в трехтонных армейских грузовиках, едущих по городу, поют «Путь далек до Типперери» – песню, которая, несмотря на свою веселую мелодию, напоминала людям об ужасах Первой мировой войны. Лондон начал приобретать вид прифронтового города. В Гайд-парке, напротив казарм Королевской конной гвардии в Найтсбридже, экскаваторы копали землю, ею наполняли мешки для защиты правительственных зданий от воздействия взрывной волны и осколков при бомбежках. Королевская гвардия в Букингемском дворце сменила красные мундиры и медвежьи шапки на полевую форму и стальные каски. Заградительные аэростаты серебристого цвета парили в воздухе над городом, полностью изменив его очертания. На красные почтовые ящики были нанесены полосы специальной желтой краски, чувствительной к отравляющим газам. Стекла были заклеены крест-накрест бумажными полосками, чтобы уменьшить угрозу от разлетающихся осколков стекла. Прохожие также изменились. Теперь можно было видеть намного больше людей в военной форме и гражданских с противогазами в картонных коробках на боку. Вокзалы были забиты отправляющимися в эвакуацию детьми, которые прижимали к себе тряпичных кукол и плюшевых медвежат. У каждого ребенка к одежде был пришит ярлычок с указанием имени и адреса. Ночью, после введения светомаскировки, на улицах почти ничего не было видно. Редкий водитель рисковал ночью выехать в город, двигаясь очень медленно и осторожно, поскольку фары машин также были частично затемнены. Многие просто сидели дома, плотно закрыв окна светомаскировочными шторами, слушая по радио передачи Би-Би-Си.

Австралия и Новая Зеландия в тот день также объявили Германии войну. Аналогичное решение приняло и правительство Британской Индии, которое не удосужилось, однако, посоветоваться с индийскими политическими лидерами. Южная Африка объявила войну тремя днями позже, после того как в стране произошла смена правительства. Неделей позже официально вступила в войну Канада. В ту ночь немецкой подлодкой U–30 был потоплен английский пассажирский пароход Athenia. Из 112 погибших в этой катастрофе 28 были гражданами США. Незамеченным прошло неохотно принятое в тот день Чемберленом решение ввести в состав правительства самого большого критика его политики – Уинстона Черчилля. Возвращение Черчилля в адмиралтейство, которое он возглавлял в начале прошлой войны, побудило Первого морского лорда – главнокомандующего Королевскими военно-морскими силами – передать на все корабли флота сигнал: «Уинстон вернулся!».

В Берлине не испытали радости, когда стало известно об объявлении Англией войны. Большинство немцев было потрясено и удручено этой новостью. Они рассчитывали на удачу, все время сопутствующую Гитлеру, полагая, что она принесет им победу над Польшей, позволив в то же время избежать общеевропейской войны. Затем, несмотря на все попытки Бонне увильнуть, в 17.00 часов истек срок французского ультиматума (текст которого до сих пор не содержал этого ужасного слова – «война»). Хотя преобладающим настроением во Франции было равнодушное il faut en finir – «с этим надо покончить», на самом деле настроенные против войны левые нашли взаимопонимание с пораженцами из правых, которые не хотели «умирать за Данциг». Но еще более тревожным стал тот факт, что некоторые высшие офицеры французской армии стали убеждать себя, будто к войне их подталкивают англичане. «Они хотят поставить нас перед свершившимся фактом, – писал главный офицер связи при французском правительстве генерал Поль де Виллелюм, – потому что англичане боятся, как бы мы не размякли». Девятью месяцами позже именно он внушит пораженческие настроения следующему премьер-министру Франции Полю Рейно.

Новости о двойном объявлении войны вызвали бурную радость в Варшаве. Не ведая о сомнениях, в которых пребывали французы, ликующие поляки собрались перед посольствами двух стран. Государственные гимны трех, теперь уже союзных, стран постоянно звучали по радио. Многие поляки оптимистически надеялись, что обещанное французами наступление быстро повернет ход войны в их пользу.

Но в некоторых местах происходили крайне неприятные события. Часть поляков стала нападать на своих немецких соседей, намереваясь отомстить за вторжение в их страну. В атмосфере страха, ненависти и хаоса, вызванной началом войны, в целом ряде мест этнические немцы подверглись нападениям. 3 сентября в Быдгоще (Бромберге) провокационная стрельба по полякам на улице привела к резне этнических немцев, в результате которой погибли 223 человека, хотя официальная немецкая история считает, что погибла 1 тыс. человек. Оценки числа погибших на всей территории Польши этнических немцев колеблются от 2 до 13 тыс. человек, но самой вероятной является цифра около 6 тыс. человек. Впоследствии Геббельс раздул эту цифру до 58 тыс. человек, пытаясь оправдать немецкую кампанию истребления поляков.

В первый же день европейской войны немецкая Четвертая армия, наступая из Померании, сумела захватить Данцигский коридор в его самой широкой части. Восточная Пруссия была физически воссоединена с остальной территорией рейха. Передовые части Четвертой армии также форсировали Вислу в ее нижнем течении и захватили плацдарм на другом берегу.

Третья армия, наступающая из Восточной Пруссии, продвигалась на юго-восток по направлению к реке Нарев, стремясь обойти с флангов Модлин и Варшаву. Тем временем группа армий «Юг» заставила отступить польские войска в районе Лодзи и Кракова, нанеся им значительные потери в живой силе. Люфтваффе, уничтожив основную часть польской авиации, теперь смогли сосредоточиться на непосредственной поддержке частей вермахта, а также на бомбардировке тыловых польских городов, чтобы дезорганизовать движение на дорогах.

Немецкие солдаты с ужасом и презрением взирали на нищие польские деревеньки, через которые они проходили. Во многих из них, казалось, вообще не было поляков, а одни только евреи. Солдаты говорили, что деревни были «ужасающе грязными и очень отсталыми». Реакция немецких солдат стала еще острее, когда они увидели «восточных евреев» с бородами и в лапсердаках. Их внешность, «хитрые глаза», «заискивающе дружелюбные» манеры, когда они «почтительно снимали шляпы перед немецкими солдатами», казалось, более соответствовали нацистским пропагандистским карикатурам в злобно-антисемитской газете Der Stuermer, чем внешность тех ассимилированных соседей-евреев, с которыми они встречались у себя в рейхе. «Каждый, – писал один ефрейтор, – кто еще не стал беспощадным врагом евреев, обязательно станет таковым здесь». Не только эсэсовцы, но и рядовые солдаты вермахта принялись издеваться над евреями. Они с большим удовольствием избивали их, отрезали бороды у стариков, унижали и насиловали девушек и молодых женщин (и это несмотря на Нюрнбергские законы, запрещающие смешение рас), поджигали синагоги.

Но прежде всего солдаты помнили предупреждения, полученные перед началом вторжения, – об опасностях диверсий и нападения партизан. Если где-то раздавался случайный выстрел, то подозрение тут же падало на всех евреев, которые находились поблизости, хотя нападали, вероятнее всего, поляки. Целый ряд кровавых расправ происходил после того, как перепуганный часовой открывал огонь, а все остальные, бросаясь ему на помощь, тоже начинали стрелять, причем иногда по своим. Офицеры были в ужасе от отсутствия дисциплины при применении оружия и своего бессилия пресечь эти нарушения, которые стали называть Freischaerlepsychose – маниакальным страхом перед партизанами. Но мало кто из офицеров что-нибудь делал, чтобы остановить слепую месть немецких солдат после таких инцидентов. Те бросали гранаты в подвалы, где прятались мирные жители, а не партизаны, и считали такие расправы законной самообороной, а не военным преступлением.

Маниакальный страх немецкой армии перед партизанами привел к тому, что по пути своего следования немцы оставляли кровавый след из расстрелянных без суда и следствия людей и сожженных деревень. В очень немногих воинских частях утруждались юридическими процедурами. Поляки и евреи просто не заслуживали такого внимания к себе. Некоторые воинские части отличались особой жестокостью. Худшей из всех была дивизия СС Leibstandarte Adolf Hitler (дивизия «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер»),костяк которой составляла личная охрана фюрера. Однако большинство убийств все же совершали Einsatzgruppen SS (айнзацгруппы предназначались для проведения политики террора на оккупированных территориях), полицией безопасности и жаждущими мести отрядами так называемой самообороны этнических немцев – «фольксдойче». Это происходило после того как передовые части армии продвигались вперед.

Немецкие источники свидетельствуют, что на протяжении тех пяти недель, которые заняла польская кампания, было расстреляно более 16 тыс. гражданских лиц. Подлинная цифра скорее всего намного выше – к концу года было убито почти 65 тыс. человек. Около 10 тыс. поляков и евреев было расстреляно отрядами этнических немцев в каменном карьере неподалеку от Мнишека и еще 8 тыс. в лесу рядом с Карлсгофом. В качестве коллективного наказания жителей каратели сжигали дома, а нередко и целые деревни. В целом было сожжено дотла более 500 деревень и местечек. В некоторых местах по зареву горящих в ночи деревень и хуторов можно было проследить, где прошла немецкая армия.

Вскоре евреи и поляки стали прятаться с приходом в деревню немецких войск. Это заставляло немецких солдат еще больше нервничать, поскольку теперь им мерещилось, что за ними не только наблюдают изо всех подвалов и чердаков, но и целятся из воображаемого оружия. Временами казалось, что многие солдаты охотно сожгли бы эти полные заразы и враждебные, с их точки зрения, деревни, чтобы зараза не распространилась на соседнюю Германию. Все это, однако, не мешало им грабить при каждом удобном случае – они брали все: деньги, одежду, еду, даже постельное белье. Казалось, та ненависть, с которой они столкнулись в ходе вторжения в Польшу, каким-то образом оправдывала само вторжение, что стало еще одним доказательством причинно-следственной путаницы в умах немецких солдат.

Польская армия, хоть и сопротивлялась немцам, часто проявляя отчаянное мужество, очень страдала не только от того, что имела в основном устаревшее вооружение, но, прежде всего, от недостатка радиостанций. О факте отступления того или иного соединения невозможно было сообщить соседям на флангах, что приводило к катастрофическим последствиям. Маршал Рыдз-Смиглы, главнокомандующий польской армией, был убежден, что война уже проиграна. Даже если бы французы и начали обещанное наступление, то было бы уже поздно. 4 сентября все более уверенный в себе Гитлер сказал Геббельсу, что он уже больше не опасается нападения с запада. На западе он предвидел Kartoffelkrieg – окопную «картофельную» войну.

6 сентября 1939 г. частями немецкой Четырнадцатой армии был взят старинный университетский город Краков. Наступление соединений группы армий «Юг» под командованием Рундштедта шло строго по плану, а польские войска беспорядочно отступали. Но тремя днями позже Главное командование сухопутных войск – OKH, или Oberkommando des Heeres – стало беспокоиться, что польские войска могут избежать запланированного окружения к западу от Вислы. Поэтому два корпуса из состава группы армий «Север» получили приказ повернуть на восток и, если будет необходимо, двигаться до реки Буг и дальше, чтобы замкнуть кольцо окружения вокруг польских войск.

В районе Данцига героические защитники полуострова Вестерплатте, израсходовав боеприпасы, под непрерывной бомбежкой «юнкерсов» и огнем орудий главного калибра линкора Schleswig-Holstein были вынуждены, в конце концов, сдаться 7 сентября. После этого старый линкор направился на север, чтобы поддержать наступление немецких войск на Гдыню, которая смогла продержаться до 14 сентября.

В центральной части страны сопротивление поляков становилось все более отчаянным по мере того как немецкая армия приближалась к столице. Колонна немецких танков из состава 4-й танковой дивизии достигла окраин города 10 сентября, но была вынуждена быстро отступить. Решимость поляков защищать свою столицу можно было оценить по количеству готовой открыть огонь по своему городу артиллерии, которую они сконцентрировали на восточном берегу Вислы. 11 сентября 1939 г. Советский Союз отозвал своего посла и весь дипломатический персонал посольства из Варшавы, но поляки все еще не имели ни малейшего представления об ударе в спину, который готовился им на востоке.

Во многих местах страны немецкая армия, используя свои механизированные части, смогла окружить польские войска, что привело к появлению большого количества военнопленных. 16 сентября немцы начали крупную наступательную операцию по окружению польских войск в восьмидесяти километрах к западу от Варшавы. В «мешок» между реками Бзура и Висла попали две польские армии. Их сопротивление в конце концов было сломлено после массированных ударов люфтваффе. В плен попало в общей сложности около 120 тыс. солдат и офицеров. Отважные летчики польских военно-воздушных сил, в составе которых было всего 159 устаревших истребителей, не имели ни малейшего шанса на победу в бою против самых современных на то время «мессершмиттов».

Все иллюзии, какие поляки еще питали относительно спасительного наступления союзников на западе, вскоре были утрачены. Генерал Гамелен при полной поддержке французского премьер-министра Даладье отказался даже рассматривать возможность каких-либо активных боевых действий до тех пор пока не будет развернут Британский экспедиционный корпус и не будут мобилизованы все резервисты. Он также заявил, что Франции необходимо закупить военное снаряжение в Соединенных Штатах. Но в любом случае, доктрина французской армии была сугубо оборонительной. Гамелен, несмотря на свое обещание, данное Польше, очень опасался начинать крупное наступление, полагая, что прорваться через долину Рейна и немецкую линию обороны под названием «Западный вал» будет невозможно. Англичане были не намного решительнее. Они называли «Западный вал» «линией Зигфрида», на которой, в соответствии с веселой песенкой времен «Странной войны», они собирались сушить свое белье. Англичане полагали, что время на их стороне, и руководствовались странной логикой, что блокада Германии была бы лучшим видом стратегии. Они не учитывали очевидный недостаток этой стратегии – то, что Советский Союз мог дать Гитлеру все необходимое для его военной промышленности.

Многие британцы испытывали чувство стыда за то, что не могли помочь Польше. Королевские ВВС начали осуществлять полеты над Германией, сбрасывая пропагандистские листовки, что вызвало множество шуток типа Mein Pamph («Моя листовка») и «война конфетти». Удар с воздуха по немецкой военно-морской базе в Вильгельмсхафене 4 сентября оказался позорным по своей безрезультатности. Передовые части Британского экспедиционного корпуса высадились во Франции в тот же день, и на протяжении последующих пяти недель Ла-Манш пересекли 158 тыс. английских солдат и офицеров. Но до декабря месяца у них так и не было ни одного боевого столкновения с немцами.

Французы ограничились тем, что продвинулись на несколько километров вглубь немецкой территории неподалеку от Саарбрюккена. Поначалу немцы опасались, что французы начнут крупномасштабное наступление. Гитлер этого крайне опасался, поскольку большая часть немецкой армии в тот момент находилась в Польше. Но крайне ограниченные размеры наступления указывали на то, что это был всего лишь символический жест. Верховное главное командование Вооруженных сил (вермахта) – OKW, или Oberkommando der Wehrmacht, – вскоре вновь успокоилось. Никакие войска не нужно было никуда перебрасывать. Англичане и французы позорно не выполнили своих обязательств, особенно после того как поляки в июле передали Англии и Франции восстановленную ими сверхсекретную немецкую шифровальную машину «Энигма».

17 сентября мученическая судьба Польши была окончательно решена, когда советские войска пересекли весьма протяженную границу между Польшей и СССР – в полном соответствии с секретным протоколом, подписанным месяцем ранее в Москве. Немцы были удивлены, что русские не сделали этого раньше, но Сталин посчитал, что если он начнет вторжение в Польшу слишком рано, то западные союзники могут оказаться в положении, при котором были бы вынуждены объявить войну также и Советскому Союзу. Советы с довольно предсказуемой долей цинизма заявили, что провокации поляков заставили их вмешаться, чтобы защитить проживавших в Польше белорусов и украинцев. В дополнение Кремль заявил, что Советский Союз ввиду прекращения существования польского правительства более не связан с Польшей договором о ненападении. Польское правительство действительно утром того дня покинуло Варшаву, но исключительно для того, чтобы не попасть в руки советских войск. Министры правительства вынуждены были мчаться сломя голову по дороге до румынской границы, прежде чем эта дорога будет перерезана советскими войсками, наступавшими от украинского города Каменец-Подольский.

Перед румынскими пограничными заставами образовались огромные скопления военных и гражданских автомобилей, но ближе к ночи полякам разрешили пересечь границу. Почти все брали с собой горсть земли или камень с польской стороны, прежде чем покинуть страну. Многие плакали. Несколько человек покончили жизнь самоубийством. Простые румыны были добры к изгнанникам, но правительство страны испытывало давление со стороны Германии с требованием передать поляков ей. Взятки спасли большинство этих людей от ареста и интернирования, за исключением тех случаев, когда дело поручалось румынскому офицеру – стороннику фашистской «Железной гвардии». Некоторые поляки бежали небольшими группами. Более крупные партии людей, сформированные польскими ответственными лицами в Бухаресте, грузились на корабли в Констанце и других черноморских портах, чтобы отправиться во Францию. Многие люди бежали из Польши в Венгрию, Югославию и Грецию, в то время как небольшое количество поляков, которые могли столкнуться в этих странах с серьезными проблемами, пробирались на север, в прибалтийские страны, а оттуда в Швецию.

Получив от Гитлера инструкции, OKW немедленно отдало приказ немецким подразделениям, находящимся восточнее реки Буг, подготовиться к отходу. Тесное взаимодействие между Берлином и Москвой привело к тому, что отход немецких войск с территорий, передаваемых, в соответствии с секретным протоколом, Советскому Союзу был скоординирован с наступающими частями Красной Армии.

Первый контакт между такими нелепыми союзниками произошел к северу от Бреста во время церемониального парада. К несчастью для большинства советских офицеров, в нем участвовавших, их контакты с немецкими офицерами сделали их впоследствии отличными мишенями для НКВД.

Поляки все еще продолжали сопротивляться, попавшие в окружение части и соединения пытались из него вырваться, отставшие от своих частей солдаты сбивались в группы, для того чтобы продолжать борьбу в более труднодоступных для немцев лесах, болотах и горах. Дороги на восток были забиты беженцами, которые в своих попытках оказаться как можно дальше от войны использовали любой попавшийся под руку транспорт: крестьянские телеги, полуразвалившиеся автомобили и даже велосипеды. «Враг всегда появлялся вначале в небе, – писал молодой польский солдат, – и даже если они летели очень низко, мы все равно ничего не могли им сделать, стреляя из наших старых винтовок «маузер». Сцены войны довольно быстро стали выглядеть монотонно; день за днем мы видели одно и то же: мирные жители, разбегающиеся во все стороны во время авианалета, рассеянные колонны автомашин, горящие грузовики и телеги. Запах вдоль дороги, оставался все тем же. Это был запах павших лошадей, которых никто не убирал, и это была невыносимая вонь. Мы двигались только ночью и научились спать на ходу. Нам было запрещено курить из-за опасения, что огонек сигарет наведет на нас всемогущие люфтваффе».

Тем временем Варшава оставалась главным бастионом польского сопротивления. Гитлеру не терпелось покорить польскую столицу, поэтому люфтваффе начали ожесточенную бомбежку города. Немцы почти не встречали сопротивления в воздухе, у города не было эффективных средств ПВО. 20 сентября 620 самолетов люфтваффе совершили налеты на Варшаву и Модлин. На следующий день Геринг приказал Первому и Четвертому воздушным флотам начать массированные бомбардировки города. Они велись с максимальной интенсивностью – люфтваффе ввели в бой даже транспортные самолеты «юнкерс» Ю-52, которые сбрасывали тонны зажигательных бомб – до тех пор, пока Варшава не сдалась 1 октября. Трупный запах от тел, погребенных под завалами, и зловоние разлагающихся лошадей, лежащих повсюду на улицах, стали невыносимы. Во время налетов погибли около 25 тыс. мирных жителей и 6 тыс. польских военнослужащих.

28 сентября, когда битва за Варшаву еще не закончилась, Риббентроп вновь прилетел в Москву и подписал со Сталиным дополнительный «договор о дружбе и границе», в котором был сделан ряд поправок по демаркации новых границ. Этот договор давал Советскому Союзу контроль над территорией почти всей Литвы, в обмен на незначительное увеличение попадающей под контроль Германии территории Польши. Этнические немцы, оказавшиеся на оккупированных Советским Союзом территориях, подлежали переселению на территории, находящиеся под контролем нацистов. Сталинский режим также передал Германии многих немецких коммунистов и целый ряд других оппонентов нацистского государства. Затем оба правительства выступили с призывом покончить с войной в Европе, поскольку «польский вопрос» был уже решен.

Нет никаких сомнений относительно того, кто больше выиграл от двух соглашений, сформировавших советско-германский пакт. Германия, над которой нависла угроза морской блокады со стороны английского флота, теперь могла беспрепятственно получать все необходимое для продолжения войны. Кроме всего того, что Советский Союз поставлял Германии сам, включая зерно, нефть, марганец, необходимый для производства стали, он также выступал посредником при покупке для рейха многих других материалов, особенно каучука, который Германия не могла закупать за границей самостоятельно.

Одновременно с проведением переговоров в Москве Советы начали оказывать давление на прибалтийские страны. 28 сентября Эстония была вынуждена подписать с Советским Союзом договор о «взаимопомощи». В течение последующих двух месяцев подписать аналогичные договоры были вынуждены Латвия и Литва. Несмотря на личные заверения Сталина об уважении их суверенитета, все три государства были включены в состав Советского Союза в начале лета следующего года, после чего НКВД тут же депортировал около 25 тыс. «неблагонадежных» граждан.

Хотя нацисты не возражали против захвата Сталиным прибалтийских стран и были согласны даже с захватом Бессарабии, его желание взять под контроль побережье Черного моря и устье Дуная, неподалеку от нефтяных промыслов в Плоешти, они посчитали не просто провокационным, а несущим в себе скрытую угрозу.

Сопротивление поляков в отдельных местах продолжалось еще и в октябре, но масштабы их поражения были чудовищными. По разным оценкам, вооруженные силы Польши в боях с немцами потеряли 70 тыс. человек убитыми, 133 тыс. ранеными и 700 тыс. пленными. Общие потери немецкой армии составили 44 тыс. солдат и офицеров, в том числе 11 тыс. убитыми. Слабая авиация Польши была полностью уничтожена, но и люфтваффе понесли на удивление большие потери – 560 самолетов, преимущественно вследствие авиакатастроф, а также огня польской зенитной артиллерии. А доступные исследователям данные о польских потерях при советском вторжении выглядят ужасающе. Красная Армия, как утверждается, потеряла 996 человек убитыми и 2 002 ранеными, в то время как потери поляков только убитыми составили 50 тыс. человек, а количество раненых неизвестно. Такую несоразмерность можно объяснить только массовыми расстрелами. Скорее всего, сюда входят расстрелы, произведенные весной следующего года, в том числе и в Катынском лесу.

Гитлер не спешил с объявлением о гибели польского государства. В октябре он все еще надеялся принудить Англию и Францию прийти к соглашению. Несостоявшееся наступление союзников на западе в помощь полякам привело его к мысли, что ни англичане, ни особенно французы в действительности не хотят вступать в войну. 5 октября в Варшаве на параде по случаю победы над Польшей рядом с Гитлером стоял генерал-майор Эрвин Роммель. После принятия парада фюрер обратился к иностранным журналистам. «Господа, – сказал он, – вы видели руины Варшавы. Пусть это станет предупреждением для тех политических деятелей в Лондоне и Париже, которые все еще думают о продолжении войны». На следующий день он выдвинул в Рейхстаге «предложение о заключении мира». Но когда оно было отвергнуто правительствами союзников, и когда стало ясно, что Советский Союз решительно настроен не оставить никаких следов польской государственности в своей зоне, Гитлер, в конце концов, решился полностью уничтожить Польшу.

Оккупированная немцами Польша была поделена на генерал-губернаторство, расположенное в центре и на юго-западе бывшей Польши, и на области, включенные в состав рейха (Данциг – Западная Пруссия и Восточная Пруссия на севере, Вартеланд на западе и Верхняя Силезия на юге). Масштабная кампания этнических чисток опустошила те части бывшей Польши, которые должны были войти в состав рейха и подвергнуться «германизации». Эти районы должны были быть заселены Volksdeutsche – немцами из прибалтийских стран, Румынии и некоторых других балканских стран. Польским городам дали немецкие названия. Лодзь переименовали в Лицманштадт, в честь немецкого генерала, который воевал в этих краях во время Первой мировой войны. Городу Познани вернули былое прусское название – Позен. Он стал административным центром области Вартегау.

Жестоким преследованиям подверглась католическая церковь Польши, символ польского патриотизма. Многие из священнослужителей были арестованы и депортированы. Пытаясь уничтожить польскую культуру, а также не допустить появления нового поколения национальных лидеров, немцы закрыли школы и университеты. Полякам разрешалось получать лишь начальное образование – для рабов его было вполне достаточно. В ноябре все профессора и преподаватели Краковского университета были отправлены в концентрационный лагерь Заксенхаузен. Польских политических заключенных отправляли в бывшие кавалерийские казармы, расположенные в городке Освенцим, переименованном немцами в Аушвиц.

Нацистские чиновники отбирали большое количество поляков для работы в Германии, а также молодых женщин, которым предстояло трудиться в качестве домашней прислуги. Гитлер сказал главнокомандующему сухопутными войсками генералу Вальтеру фон Браухичу, что им нужны «дешевые рабы», а также что необходимо очистить от всего этого «сброда» новообретенные немецкие земли. Детей-блондинов, чья внешность соответствовала арийским идеалам, забирали из польских семей и отправляли в Германию для усыновления. Однако Альберт Ферстер, гауляйтер имперского округа Данциг – Западная Пруссия, привел в ярость крайних сторонников чистоты расы среди нацистов: он разрешил массовое причисление поляков к категории «фольксдойче», т. е. этнических немцев. Для попавших в такую категорию поляков, каким бы унизительным и отвратительным ни было изменение их национальности, только оно давало единственную возможность избежать депортации и потери своего жилища. Но вскоре после этого мужчин начали призывать в ряды вермахта.

4 октября Гитлер издал приказ об амнистии всех солдат и офицеров, которые совершили убийства мирных жителей и пленных. Подобные действия официально объяснялись «чувством гнева на зверства поляков». Многие немецкие офицеры были встревожены тем, что они считали ослаблением военной дисциплины. «Мы были свидетелями ужасающих сцен, в которых немецкие солдаты жгли, грабили и убивали, даже не задумываясь о том, что они делают, – писал командир одной артиллерийской батареи. – Взрослые люди, не осознавая, что они делают, без всяких угрызений совести, действовали вопреки законам, уставам и кодексу чести немецкой армии».

Генерал-лейтенант Йоханнес Бласковиц, командующий Восьмой армией, настойчиво возражал против убийств мирного населения эсэсовцами и их подручными из полиции безопасности и «отрядов самообороны» фольксдойче. Гитлер, выслушав его рапорт, в бешенстве заявил, что «нельзя вести войну, руководствуясь правилами Армии спасения». Любые возражения со стороны армии встречали такую же реакцию. Однако большинство немецких офицеров было уверено, что Польша не имеет права на существование. Против вторжения в Польшу никто из них не возражал по моральным соображениям. Некоторые из офицеров старшего возраста, будучи еще членами фрайкоров во время полного хаоса, наступившего после окончания Первой мировой войны, участвовали в ожесточенных боях с поляками, проходивших в приграничных районах, особенно в Силезии.

Польская кампания и события, последовавшие за ней, во многом стали полигоном для последующей Rassenkrieg – расовой войны против Советского Союза. Было расстреляно около 45 тыс. мирных граждан – поляков и евреев, причем производили эти расстрелы в основном солдаты немецких армейских частей. Айнзатцгруппы СС расстреливали из пулеметов пациентов лечебниц для душевнобольных. Айнзатцгруппа действовала в тылу каждой немецкой армии, осуществляя операцию под кодовым названием «Танненберг». В ходе ее они хватали и даже убивали аристократов, судей, известных журналистов, профессоров и всех тех, кто в будущем мог бы возглавить движение Сопротивления в Польше. 19 сентября обергруппенфюрер СС Гейдрих открыто сказал генералу артиллерии Францу Гальдеру, начальнику Генерального штаба сухопутных войск, что будет проведена «зачистка евреев, интеллигенции, священников и аристократии». Сначала проводимый против мирного населения террор был бессистемным, особенно тот, что осуществлялся отрядами этнических немцев, но уже к концу года он стал приобретать черты системного и хорошо управляемого.

Хотя Гитлер всегда был бескомпромиссным в своей ненависти к евреям, тот конвейер геноцида, который был запущен в 1942 г., поначалу не входил в его планы. Он с восторгом погружался в свой маниакальный антисемитизм, именно он создал нацистский идеологический стереотип, в соответствии с которым Европа должна была быть «очищена» от еврейского влияния. Но его планы перед началом войны не включали в себя полное уничтожение евреев. Он рассчитывал на то, чтобы создать для евреев невыносимые условия, и тем заставить их эмигрировать.

Нацистская политика в «еврейском вопросе» все время менялась. В действительности сам термин «политика» применительно к нацистам может ввести в заблуждение, если принять во внимание тот функциональный хаос, который существовал в Третьем рейхе. Пренебрежительное отношение Гитлера к любому виду администрирования привело к возникновению огромного количества конкурирующих министерств и ведомств. Это соперничество, особенно между гауляйтерами и другими функционерами нацистской партии, между СС и армией приводило к поразительному отсутствию согласованности, что полностью противоречит сложившемуся имиджу режима, якобы обладавшего беспощадной эффективностью. Хватаясь за случайные высказывания фюрера или пытаясь предвосхитить его желания, соперничающие за его благосклонность нацистские функционеры разрабатывали те или иные программы, абсолютно не консультируясь с другими заинтересованными организациями.

21 сентября 1939 г. Гейдрих издал приказ, утвердивший «предварительные меры» обращения с еврейским населением Польши, которое до вторжения насчитывало три с половиной миллиона человек и составляло 10 % всего населения страны – больше, чем в любом другом европейском государстве. Из них в советской зоне оказалось около полутора миллионов человек, но к ним добавилось еще приблизительно 350 тыс. человек, бежавших на восток от наступавших немецких войск. Гейдрих приказал, чтобы те евреи, которые остались на немецкой территории, были сконцентрированы в крупных городах с хорошим железнодорожным сообщением. Предстояло массовое перемещение населения. 30 октября Гиммлер отдал приказ силой отправить всех евреев из Вартегау в генерал-губернаторство. Их дома надлежало передать переселенцам-фольксдойче, которые никогда до этого еще не жили в границах рейха, и чей разговорный немецкий зачастую с трудом можно было понять.

Ганс Франк, властолюбивый и коррумпированный нацистский бандит, который руководил генерал-губернаторством из королевского замка в Кракове, без всякого стеснения набивая собственные карманы, вышел из себя, когда ему приказали подготовить прием сотен тысяч евреев, а также перемещенных поляков. Никаких планов по размещению или снабжению продовольствием жертв этой вынужденной миграции не было, и никто даже и не думал, что с ними делать. Теоретически те из евреев, кто был здоров, должны были использоваться на принудительных работах. Остальных следовало до переселения заключить во временные гетто в крупных городах. Очутившиеся в гетто евреи, лишенные денег, почти без еды, в большинстве случаев были обречены на смерть от голода и болезней. Это еще не было программой полного уничтожения евреев, но знаменовало собой важный шаг в таком направлении. И поскольку переселение евреев во все еще не определенную «колонию» оказалось намного сложнее, чем представлялось вначале, то вскоре стало распространяться мнение: убить всех евреев, вероятно, проще, чем куда-то переселять.

В то время как грабежи, убийства и состояние полного хаоса в оккупированной нацистами Польше превратили жизнь в абсолютный кошмар, положение на советской стороне вновь созданной границы было не намного лучше.

Ненависть Сталина по отношению к Польше длилась еще со времен советско-польской войны и поражения Красной Армии в битве за Варшаву в 1920 г., которое поляки назвали «чудом на Висле». Сталина тогда сильно критиковали за его неблаговидную роль в том, что Первая Конная армия не смогла прийти на помощь войскам Тухачевского. Маршал Тухачевский был расстрелян по ложным обвинениям в 1937 г., в самом начале чисток Красной Армии. В тридцатых годах НКВД арестовало многих поляков, проживавших в Советском Союзе, обвинив их в шпионаже. В основном это были польские коммунисты.

Николай Ежов, глава НКВД во время «Большого террора», был одержим вымышленными польскими заговорами. В рядах НКВД была проведена чистка всех поляков, а в приказе 00 485 от 11 августа 1937 г. поляков открыто назвали врагами государства. Когда Ежов доложил Сталину о проделанной работе после первых двадцати дней арестов, пыток и расстрелов, Сталин сказал: «Очень хорошо! Копай дальше и вычисти всю эту польскую грязь. Уничтожь их во имя интересов Советского Союза». В антипольской кампании во времена «Большого террора» 143 810 человек были арестованы за шпионаж, а 111 091 из них – расстреляны. Шансы поляков быть расстрелянными в то время в сорок раз превышали шансы советских граждан других национальностей.

В соответствии с Рижским мирным договором 1921 г., который положил конец советско-польской войне, победившая Польша включила в свой состав территории Западной Белоруссии и Западной Украины. Затем Польша заселила эти земли большим количеством бывших легионеров маршала Юзефа Пилсудского. После вторжения Красной Армии осенью 1939 г. более пяти миллионов поляков оказались под властью Советов, которые по определению считали польский патриотизм контрреволюцией. НКВД арестовало 109 400 человек, большинство из которых были отправлены в лагеря ГУЛАГа, а 8 513 были расстреляны. Советские органы взяли на учет всех, кто мог бы участвовать в поддержании искры польского национализма, включая землевладельцев, адвокатов, учителей, священников, журналистов и офицеров. Это была преднамеренная политика классовой войны и обезглавливания национального самосознания. Восточная Польша, оккупированная Красной Армией, была разделена на две части и включена в состав Советского Союза. Северную ее часть присоединили к Белоруссии, а южную – к Украине.

Массовые депортации поляков в Сибирь и Среднюю Азию начались в феврале 1940 г. Целые полки НКВД согнали 139 794 мирных польских жителей, тогда как температура на улице была ниже 30 градусов мороза. Польские семьи будили среди ночи криками и ударами ружейных прикладов в двери. Солдаты Красной Армии или бойцы украинской милиции под командованием офицера НКВД врывались в дома и, наведя на безоружных людей винтовки, выкрикивали угрозы. Они переворачивали кровати, рылись в шкафах, говоря, что ищут спрятанное оружие. «Вы польская шляхта, – сказал семье Адамчук офицер НКВД, – вы польские помещики и буржуи. Вы враги народа». Самым распространенным выражением среди сотрудников НКВД было «поляк – значит, кулак».

Польским семьям давали совсем немного времени на то, чтобы собраться в такой долгий и ужасный путь. Они навсегда покидали свои дома и хутора. Большинство людей были буквально парализованы страхом, понимая, что их ожидает. Отцов и детей ставили на колени лицом к стене, в то время как женщинам разрешали собрать в доме необходимые пожитки, такие как швейная машинка, чтобы зарабатывать себе на жизнь на новом месте, кухонные принадлежности, постельное белье, семейные фотографии, детские игрушки и школьные учебники. Некоторые советские солдаты явно были смущены тем, что вынуждены были делать, и бормотали извинения. Некоторым семьям даже позволяли подоить свою корову перед тем, как покинуть дом, и зарезать курицу или поросенка, чтобы взять с собой больше еды в трехнедельное путешествие в товарном вагоне. Все остальное имущество поляки должны были оставить. Так начиналась польская диаспора.

Глава 3 От «Странной войны» до блицкрига Сентябрь 1939–март 1940 гг.

Как только стало ясно, что массированные бомбардировки вражеской авиации не состоятся в ближайшем будущем и Лондон и Париж не сровняют с землей, жизнь в обоих городах почти вернулась в нормальное русло. Война находилась в «странном, сомнамбулическом состоянии», как писал один из репортеров о повседневной жизни в Лондоне. Кроме риска удариться о фонарный столб в кромешной тьме, царящей на улицах города в результате введения светомаскировки, самой большой опасностью в Лондоне на тот момент была возможность попасть под колеса автомобиля. Более 2 тыс. пешеходов погибли так в последние четыре месяца 1939 г. Абсолютная темнота в городе привела к тому, что некоторые молодые пары стали заниматься сексом возле темных дверей магазинов – занятие, которое вскоре стало предметом шуток во всех клубах города. Постепенно все кинотеатры и театры вновь открыли свои двери. Пабы Лондона были забиты людьми. Кафе и рестораны Парижа были заполнены посетителями до отказа, и всюду звучала песня Мориса Шевалье «Париж всегда будет Парижем», ставшая на тот момент самой популярной в городе. О трагической судьбе Польши мало кто вспоминал.

В то время как война на земле и в воздухе почти не велась, военные действия на море усилились. Для англичан они начались с трагедии. 10 сентября 1939 г. их подводная лодка Triton потопила другую английскую подводную лодку – Oxley, – приняв ее за немецкую. Первая немецкая подводная лодка была потоплена 14 сентября эсминцами, шедшими в эскорте авианосца Ark Royal. Но 17 сентября немецкая подводная лодка U–29 сумела потопить устаревший английский авианосец Courageous. А еще через месяц королевские ВМС понесли более ощутимую потерю, когда немецкая подлодка U–47,прорвав оборону гавани Скапа-Флоу на Оркнейских островах, потопила линкор Royal Oak.В результате вера англичан в силу своего флота серьезно пошатнулась.

Два немецких «карманных линкора», бороздивших просторы Атлантики, Deutschland и Admiral Graf Spee, получили тем временем разрешение на начало серьезных боевых действий. Но кригсмарине – немецкие военно-морские силы – 3 октября совершили серьезную ошибку, когда Deutschland захватил в качестве трофея американский грузовой корабль. После жестокого вторжения в Польшу этот инцидент помог радикально изменить общественное мнение в Соединенных Штатах по отношению к закону о нейтралитете, запрещавшему продажу оружия воюющим странам. Это дало возможность союзникам закупать оружие в США.

6 октября 1939 г. Гитлер, выступая в Рейхстаге, огласил свои мирные предложения, адресованные Англии и Франции, полагая, что те согласятся с немецкой оккупацией Польши и Чехословакии. На следующий же день, даже не ожидая их ответа, Гитлер начал обсуждать со своими военачальниками наступление на западном направлении. Главное командование сухопутных войск (OKH), получило приказ приступить к разработке плана под кодовым названием «Гельб» для наступления, которое должно было начаться через пять недель. Но высшее руководство армии выдвинуло целый ряд аргументов против такого поспешного решения, указывая на сложности с передислокацией войск и их снабжением, а также указывая на то, что уже наступал неблагоприятный для проведения военных действий сезон года. Все это вывело Гитлера из себя. Но что его, должно быть, окончательно доконало, так это то, что произошло в Берлине 10 октября. В этот день по городу распространились слухи, что англичане согласились на предложенный Германией мир. На улицах Берлина началось спонтанное ликование, которое, однако, быстро перешло в уныние, как только ожидаемая с таким нетерпением речь Гитлера по радио дала всем понять, что это были не более чем желаемые фантазии. Геббельс был вне себя из-за резкого падения энтузиазма по отношению к войне, что стало явным после этих событий.

5 ноября Гитлер согласился принять главнокомандующего сухопутными войсками генерал-полковника фон Браухича. Кадровый военный, которого другие высшие чины немецкой армии убедили обратиться к фюреру и твердо выступить против преждевременного наступления на западе, предупредил Гитлера об опасности недооценки французов. Кроме того, из-за недостатка боеприпасов и снаряжения армии требовалось больше времени на подготовку. Гитлер прервал его презрительным замечанием о французской армии. Браухич же попытался спорить, заявив, что немецкая армия в ходе польской кампании показала себя плохо дисциплинированной и слабо подготовленной. Гитлер взорвался, потребовав примеров. Взволнованный Браухич не смог сразу вспомнить ни одного примера. Гитлер выгнал своего трясущегося от страха и униженного главнокомандующего, бросив ему вдогонку полную угроз фразу, что он знает этот «дух Цоссена (в то время дальнего пригорода Берлина, где располагалось OKH) и собирается его сокрушить».

Гальдер, начальник генштаба сухопутных войск, который вынашивал идею военного переворота с целью отстранения Гитлера от власти, теперь очень боялся, что это высказывание Гитлера намекало на подозрения гестапо о его намерениях. Он уничтожил все документы, которые могли хоть как-то его дискредитировать. Гальдер, который был похож на немецкого профессора девятнадцатого века, с его стрижкой бобриком и пенсне на носу, вынужден будет выносить раздражительность Гитлера, связанную с консерватизмом Генерального штаба.

Сталин тем временем не преминул воспользоваться возможностями, которые предоставлял ему советско-германский пакт. Завершив оккупацию Восточной Польши, Советский Союз начал навязывать прибалтийским государствам договоры о «взаимопомощи». 5 октября финское правительство попросили прислать в Москву правительственную делегацию. Неделей позже Сталин представил финнам список требований, являвшихся частью проекта еще одного договора. Требования включали в себя передачу в аренду полуострова Ханко, передачу Советскому Союзу нескольких островов в Финском заливе, а также части полуострова Рыбачий близ Мурманска и порта Петсамо. Еще одно требование состояло в том, чтобы передвинуть границу между двумя государствами в районе Карельского перешейка, проходившую неподалеку от Ленинграда, на 35 километров севернее. Взамен финнам предложили малозаселенную часть советской Северной Карелии.

Переговоры в Москве продолжались до 13 ноября и закончились ничем. Сталин, убежденный в том, что финны не могут рассчитывать на какую-либо международную поддержку и не хотят воевать, решил напасть на соседнюю страну. Поводом, который он решил использовать для нападения на Финляндию, стал призыв о братской помощи Советского Союза от марионеточного «правительства в изгнании», состоявшего из горстки финских коммунистов. Советские войска спровоцировали пограничный инцидент близ деревни Майнила в Карелии. Финны обратились за помощью к Германии, но нацистское правительство им отказало и посоветовало пойти на уступки.

29 ноября 1939 г. Советский Союз разорвал дипломатические отношения с Финляндией. На следующий день войска Ленинградского военного округа атаковали позиции финской армии, а бомбардировщики Красной Армии совершили налет на Хельсинки. Началась советско-финская война. Советское руководство было уверено в том, что эта кампания будет прогулкой наподобие оккупации Восточной Польши. Народный комиссар обороны Ворошилов намеревался закончить кампанию к шестидесятилетнему юбилею товарища Сталина. 21 декабря Дмитрий Шостакович получил указание написать симфонию по случаю празднования победы над финнами.

Тем временем в Финляндии был возвращен из отставки и назначен на должность главнокомандующего маршал Карл Густав Маннергейм – бывший офицер царской армии и герой войны за независимость против большевиков. Финской армии, в рядах которой было менее 150 тыс. человек, многие из которых были резервистами и подростками, противостояла группировка Красной Армии, насчитывающая более миллиона солдат. Финская линия обороны, проходившая через весь Карельский перешеек к юго-западу от озера Ладога, известная как «линия Маннергейма», состояла в основном из окопов, дзотов и некоторого количества бетонных дотов. Однако финнам помогала природа, поскольку в густых лесах с множеством маленьких озер почти не было дорог, а существующие были тщательно заминированы.

Несмотря на мощную артиллерийскую подготовку, советскую 7-ю армию ждал крайне неприятный сюрприз. Вначале советские стрелковые дивизии увязли в боях с финскими частями прикрытия и многочисленными снайперами вблизи линии границы. Затем, подойдя к минным полям и не располагая достаточным количеством миноискателей, но имея приказ без промедления продвигаться вперед, советские командиры просто послали своих солдат в атаку по покрытым глубоким снегом минным полям, находящимся перед «линией Маннергейма». Солдат Красной Армии постоянно убеждали, что финны встретят их как братьев и освободителей от капиталистических угнетателей, но яростное сопротивление финнов было сильнейшим ударом по их боевому духу. Будучи мастерами зимней маскировки, финны, оставаясь практически незаметными, расстреливали советских солдат из пулеметов, когда те пробирались через минные поля по колено в снегу к укреплениям «линии Маннергейма».

На самом севере Финляндии советские войска, дислоцированные в Мурманске, атаковали горнодобывающие районы страны и порт Петсамо, однако их попытки перерезать Финляндию надвое южнее, наступая с востока, и достичь Ботнического залива потерпели полное фиаско. Сталин, изумленный, что финны не сдались сразу, а начали защищаться, приказал Ворошилову сокрушить их, используя всю мощь Красной Армии. Красные командиры, напуганные продолжающимися чистками в армии, скованные по рукам и ногам косным военным мышлением, которое стало прямым результатом этих чисток, не могли придумать ничего лучше, как только посылать все больше и больше солдат под финские пулеметы на верную смерть. При температуре ниже 40 градусов мороза, советские солдаты, не имея нужного снаряжения, абсолютно не подготовленные к военным действиям в тяжелых условиях зимы, сильно выделяясь на фоне снега своими коричневыми шинелями, еле продвигались вперед под огнем финнов. Среди густого леса и замерзших озер Центральной и Северной Финляндии колонны советских войск могли двигаться лишь по нескольким пригодным для этого дорогам. Там из засады на них со скоростью молнии нападали финские лыжники, вооруженные автоматами «суоми», ручными гранатами и охотничьими ножами, для того чтобы добить свою жертву.

Финны применяли против Красной Армии тактику, называемую ими «рубкой полена»: части отсекались друг от друга, затем перерезались линии снабжения войск продовольствием, отчего советские солдаты начинали умирать от голода. Финские лыжники, появляясь бесшумно из снежного тумана, забрасывали советские танки и артиллерию гранатами и бутылками с зажигательной смесью, а затем так же молниеносно исчезали. Это была полупартизанская война, к которой Красная Армия была абсолютно не готова.

Фермы, коровники, сараи – все было сожжено финнами перед приходом Красной Армии, чтобы лишить ее какой-либо возможности получить крышу над головой в такую лютую зиму. Все дороги были заминированы, и на пути советских войск было множество других минных ловушек. Любой советский солдат, получивший ранение в таких условиях, быстро замерзал до смерти. Советские солдаты стали называть финских лыжников в зимнем камуфляже «белая смерть». 163-я стрелковая дивизия Красной Армии была окружена близ Суомуссалми, а 44-я стрелковая дивизия, идущая ей на помощь, была рассечена на несколько частей в результате целой серии атак и также пала жертвой белых призраков, мелькающих среди деревьев финского леса.

«На протяжении четырех миль, – писала американская журналистка Вирджиния Коулз, которая позднее смогла попасть на поле боя, – на дороге и в лесу валялись тела людей и лошадей, стояли разбитые танки, полевые кухни, грузовики, орудийные лафеты, повсюду были разбросаны карты, книги, одежда. Трупы людей настолько замерзли, что напоминали окаменевшую древесину, а цвет их кожи был ярко-красным. Некоторые тела были сложены горой одно на другое и присыпаны сверху слоем снега, другие опирались на деревья, застыв в гротескных позах. Многие замерзли в тех позах, в которых они пытались согреться. Я видела солдата, зажавшего одной рукой рану в животе, а другой пытавшегося расстегнуть воротник своей шинели».

Подобная судьба постигла и 122-ю стрелковую дивизию, что наступала в юго-западном направлении с Кольского полуострова, пытаясь захватить Кемиярви. Но здесь она попала в ловушку и была полностью разбита финскими войсками под командованием генерала Валлениуса. «Очень странно выглядели тела убитых на дороге солдат, – писал первый иностранный журналист, увидевший последствия сопротивления финнов. – Холод заморозил их в тех позах, в которых они упали. Он также слегка сморщил их тела и черты лиц, придав им как бы искусственное, восковое выражение. Вся дорога напоминала огромную, сделанную из воска панораму какой-то тщательно поставленной битвы… Один солдат облокотился о колесо телеги с куском проволоки в руках, другой вставлял в свою винтовку обойму с патронами».

Международное осуждение советского вторжения в Финляндию привело к тому, что Советский Союз исключили из Лиги Наций. Всенародное возмущение в Лондоне и Париже было, пожалуй, даже больше, чем вызванное вторжением Германии в Польшу. Союзник Сталина Германия также оказалась в непростом положении. С одной стороны, Германия получала большое количество сырья и других материалов из СССР, но с другой стороны, ее крупными поставщиками были и скандинавские страны, особенно Швеция, и теперь Германия опасалась осложнений в отношениях с этими странами. Больше всего нацистское руководство было озабочено звучавшими в Англии и Франции призывами отправить Финляндии военную помощь. Присутствие союзников в Скандинавии могло привести к перебоям в поставках в Германию шведской железной руды, которая была крайне важна для военной промышленности Германии.

Однако на этот раз Гитлер был абсолютно уверен в своей правоте. Он был глубоко убежден, что само провидение на его стороне, что оно хранит его ради достижения великой цели. 8 ноября он произнес свою ежегодную речь в огромном пивном зале «Бюргербройкеллер» в Мюнхене, где в 1923 г. начался провалившийся путч нацистов. Плотник Георг Эльзер смог поместить взрывное устройство в колонну рядом с трибуной для Гитлера. Но именно в этот раз Гитлер сократил свое выступление, поскольку спешил вернуться в Берлин. Через двенадцать минут после того, как он покинул пивной зал, раздался мощный взрыв, который разнес помещение в щепки, убив при этом целый ряд «старых бойцов партии». В Лондоне реакция на эти события, как писал один журналист, «была типично невозмутимо британской: «Вот черт, не повезло», как будто кто-то промахнулся, стреляя в фазана». Неоправданно оптимистически настроенные англичане утешали себя мыслью, что немцы сами избавятся от этого ужасного режима, что это только вопрос времени.

Эльзера арестовали в тот же вечер при попытке пересечь швейцарскую границу. Хотя в ходе расследования и стало очевидно, что он действовал в одиночку, нацистская пропаганда тут же обвинила английскую разведку в совершении покушения на жизнь фюрера. У Гиммлера появилась великолепная возможность воспользоваться происшедшим. Вальтер Шелленберг, эсэсовский специалист по разведке, в то время контактировал с двумя офицерами английской разведки, убедив их в том, что является членом антигитлеровского заговора в рядах вермахта. На следующий день после совершения покушения на Гитлера он предложил им встретиться в голландском городке Венло, расположенном на самой границе с Германией. Шелленберг пообещал им привести на встречу антифашистски настроенного генерала немецкой армии. Но вместо этого англичане напоролись на специальный отряд СС, который их и похитил. Во главе отряда был штурмбанфюрер Альфред Науйокс, который командовал провокационным нападением на немецкую радиостанцию в Глейвице, имевшим место в конце августа и ставшим поводом для нападения на Польшу. Это будет не единственный провал английской разведки в Нидерландах.

Это фиаско скрыли от британской общественности, которая в конце месяца смогла все-таки восстановить свою веру в Королевские военно-морские силы. 23 ноября вооруженный английский пассажирский лайнер Rawalpindi вступил в бой с немецкими линкорами Gneisenau и Scharnhorst. В неравном бою, проявив невиданное мужество, которое сравнивали с подвигом сэра Ричарда Гренвилла, давшего в одиночку на своем корабле Revenge бой целой эскадре испанских галеонов, артиллерийские расчеты Rawalpindi сражались до последнего человека. Затем судно, охваченное огнем от носа до кормы, пошло на дно, но с гордо реющим британским флагом.

После этого, 13 декабря 1939 г., у побережья Уругвая эскадра коммодора Генри Харвуда, в составе которой находились крейсеры Ajax, Achilles и Exeter обнаружила немецкий «карманный линкор» Admiral Graf Spee, который к тому времени уже потопил девять союзных кораблей. Капитана Ганса Лангсдорфа, командира этого корабля, уважали за то, что он хорошо обращался с членами команд потопленных им кораблей. Лангсдорф совершил ошибку: принял английские корабли за эсминцы и потому решил дать им бой, вместо того чтобы уклониться от столкновения, даже обладая более мощной, чем его противник, артиллерией, включая 11-дюймовые орудия главного калибра. Exeter отвлек огонь Graf Spee на себя и получил сильные повреждения, в то время как Ajax и имевший новозеландскую команду Achilles попытались подойти к немецкому линкору на расстояние торпедного выстрела. Несмотря на то, что английская эскадра понесла серьезные потери, Graf Spee, также получивший несколько пробоин, решил выйти из боя под прикрытием дымовой завесы и направился в гавань Монтевидео.

На протяжении последующих нескольких дней англичане смогли ввести Лангсдорфа в заблуждение, что эскадра получила серьезное подкрепление. И вот 17 декабря, высадив на берег пленных и большую часть команды, Лангсдорф вывел Graf Spee в устье реки Ла-Плата и затопил его, а сам застрелился. Англичане праздновали победу в самый нужный для поднятия их упавшего боевого духа момент. Гитлер, опасаясь, что однотипный немецкий корабль под названием Deutschland может постигнуть та же участь, отдал приказ переименовать его в Luetzow. Он не хотел, чтобы однажды заголовки газет по всему миру оповестили человечество о том, что пущен ко дну корабль под названием «Германия». Символика играла огромную роль в жизни фюрера, что станет еще более очевидным позднее, когда ход войны обратится против него.

Зная от министерства пропаганды Геббельса о том, что Германия одержала победу в морском сражении у побережья Уругвая, немцы позже были потрясены сообщением, что Graf Spee затоплен в устье реки Ла-Плата. Нацистские власти сделали все возможное, чтобы эти новости не испортили их «военное Рождество». На праздники были увеличены пайки, а население всячески подталкивали к осознанию величия победы над Польшей. Большинство обывателей были уверены, что вскоре наступит мир, поскольку и Германия, и Советский Союз призывали союзников принять как должное, что Польши больше нет.

Своими кинохрониками, показывающими детей, танцующих вокруг рождественской елки, нацистское министерство пропаганды создало настоящий пир тошнотворной немецкой сентиментальности. Но во многих семьях люди испытывали чувство большой тревоги. Многие немцы стали получать официальные уведомления о том, что ребенок-инвалид или престарелый родственник умер от «воспаления легких» в каком-то учреждении. Это привело к появлению слухов, что на самом деле этих людей отравили в рамках программы, проводимой СС и медицинским персоналом подобных учреждений. Приказ Гитлера об эвтаназии был подписан в октябре, но затем исправлен задним числом с начала войны 1 сентября, чтобы покрыть первые массовые убийства эсэсовцами около 2 тыс. польских пациентов лечебниц для душевнобольных, многих из которых застрелили прямо в смирительных рубашках. Эта тайная кампания нацистских убийств людей, которых они считали «дегенератами», «бесполезными ртами», «судьбами, недостойными жизни», стала первым шагом в преднамеренном уничтожении тех, кого они позднее охарактеризуют словечком «недочеловеки». Гитлер подождал начала войны для того, чтобы прикрыть ею ужасную программу евгеники. Более 100 тыс. психически и физически больных немцев будут убиты таким образом к началу августа 1941 г. Продолжались убийства таких людей и в Польше и, хотя немцы в основном убивали их выстрелом в затылок, начали применяться и другие способы. Людей заталкивали в кузов грузовика, сделанный в виде герметичной будки, куда поступали выхлопные газы работающего двигателя. Обреченные на смерть погибали в страшных муках от удушья. В первый раз нацисты использовали передвижную газовую камеру в городе Позен. Сам Гиммлер прибыл, чтобы понаблюдать за процессом. Кроме недееспособных людей, нацисты в этот период убили также некоторое количество проституток и цыган.

Гитлер, отрекшийся от своей страсти к кинематографу, пока шла война, также отказался и от Рождества. Во время праздников он совершил ряд широко разрекламированных неожиданных визитов, посетив части вермахта и СС, включая полк Grossdeutschland, несколько аэродромов люфтваффе и зенитных батарей, а также полк своей личной охраны СС Leibstandarte Adolf Hitler, отдыхавший после убийств во время польской кампании. В канун Нового года он обратился к нации по радио. Объявив о создании «Нового порядка в Европе», он затем сказал: «Мы заговорим о мире только после того, как выиграем войну. Еврейский мир капитализма не переживет двадцатый век». В этот раз он ни разу не упомянул о «еврейском большевизме». Он только что послал товарищу Сталину поздравления по случаю его шестидесятилетия, в котором пожелал «процветающего будущего народам дружественного Советского Союза». На что Сталин ответил, что «дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть долгой и крепкой». Даже принимая во внимание стандарты лицемерия в крайне неестественных отношениях между двумя странами, фраза «скрепленная кровью», напоминающая о двойном нападение на Польшу, стала высшей точкой бесстыдства и плохим предзнаменованием на будущее.

К концу того года Сталин был не в очень хорошем настроении. Финская армия уже перенесла боевые действия на советскую территорию. Он был вынужден признать, что катастрофические потери Красной Армии в этой войне были в значительной степени результатом некомпетентности его старого приятеля маршала Ворошилова. Унижению Красной Армии в глазах всего мира необходимо было срочно положить конец. К тому же Сталин был очень озабочен поразительной эффективностью тактики немецкого блицкрига во время польской кампании.

Исходя из этого, он решил назначить командующим Северо-Западным фронтом командарма І ранга Семена Тимошенко. Как и Ворошилов, Тимошенко был ветераном Первой Конной, но он, по крайней мере, был более гибким в вопросах военного дела. Войска получили новое оружие и снаряжение, включая винтовки нового типа, мотосани и тяжелые танки КВ. Вместо массированных атак пехоты советские войска стали больше полагаться на массированный огонь артиллерии, взламывающий финские укрепления.

Новое советское наступление на «линию Маннергейма» началось 1 февраля 1940 г. Финские войска дрогнули под силой такого удара. Четырьмя днями позже министр иностранных дел Финляндии вступил в контакт с советским послом в Швеции госпожой Александрой Коллонтай. Англия и особенно Франция все же надеялись, что Финляндия продолжит борьбу. Они даже начали консультации с правительствами Норвегии и Швеции с целью получить право транзита для своих экспедиционных войск, направляемым на помощь Финляндии. Немцы были встревожены таким поворотом событий и также начали изучать возможности послать свои войска в Скандинавию, чтобы предупредить высадку союзных войск.

И английское, и французское правительства также рассматривали возможность оккупировать порт Нарвик в Норвегии и горнодобывающие районы северной Швеции, для того чтобы лишить Германию поставок железной руды. Но и шведское, и норвежское правительства опасались оказаться втянутыми в войну. Они отказали Англии и Франции в их просьбе пересечь их территорию, чтобы прийти на помощь финнам.

29 февраля финны, лишенные какой-либо надежды на помощь извне, решили искать мира с Советским Союзом на основе первоначального советского предложения. 13 марта в Москве был подписан мирный договор. Условия договора для финнов были тяжелыми, но они могли быть гораздо хуже. Финны показали, насколько яростно они готовы защищать свою независимость, но важнее всего было то, что Сталин не хотел продолжать войну, в которую могли втянуться западные союзники. Он также был вынужден признать, что пропаганда Коминтерна была до смешного неправдоподобна, и прекратил деятельность марионеточного правительства финских коммунистов. Красная Армия потеряла в боях с финнами 84 994 человека убитыми и пропавшими без вести, а также 248 090 ранеными и больными. Финны потеряли 25 тыс. человек убитыми.

В это время Сталин дал волю своему желанию отомстить полякам. 5 марта 1940 г. он и Политбюро одобрили план Берии уничтожить всех польских офицеров и других потенциальных лидеров польского народа, которые отказались от всех попыток коммунистического «перевоспитания». Это была часть плана Сталина по уничтожению независимой Польши в будущем. 21 892 жертвы были доставлены грузовиками из тюрьмы на расстрел в пяти местах страны. Самым печально известным местом из этих пяти был Катынский лес неподалеку от Смоленска. Сотрудники НКВД записали адреса семей всех этих людей, когда они писали письма домой. Родственники – 60 667 чел. – были также арестованы и депортированы в Казахстан. Вскоре после этого 65 тыс. польских евреев, бежавших от СС, но отказавшихся принять советское гражданство, были также депортированы в Казахстан и Сибирь.

Французское правительство тем временем хотело продолжать войну как можно дальше от своей территории. Даладье, которого раздражала поддержка французскими коммунистами советско-германского пакта, думал, что союзники смогут ослабить Германию, атаковав ее союзника. Он выступал за бомбежку объектов советской нефтяной промышленности в Баку и других городах Кавказа, но англичане смогли убедить французов отказаться от этой идеи, так как это могло втянуть Советский Союз в войну на стороне Германии. Позднее Даладье ушел в отставку, и его место 20 марта занял Поль Рейно.

Французская армия, которая вынесла на себе основное бремя военных действий союзников во время Первой мировой войны, считалась самой сильной в Европе и способной защитить свою территорию. Однако более внимательные наблюдатели были в этом не так уверены. Еще в марте 1935 г. маршал Тухачевский предсказал, что французская армия будет не в состоянии противостоять немецкому наступлению. С его точки зрения, фатальной слабостью французской армии было то, что она слишком медленно реагировала на атаку противника. Это происходило не только из-за ее сугубо оборонного способа мышления, но и потому, что у нее практически не было радиостанций. К тому же немцы еще в 1938 г. взломали устаревшие радиокоды французов.

Президент Франклин Рузвельт, уделявший большое внимание отчетам, приходившим из американского посольства в Париже, также хорошо осознавал слабости французской армии. Военно-воздушные силы страны только начали заменять свои устаревшие самолеты. Армия, хоть и одна из самых больших в мире, в то время была громоздкой, старомодной и слишком полагалась на оборонительную «линию Мажино», проходившую вдоль границы с Германией. Это обусловило косность мышления командного состава армии. Огромные потери, которые понесла французская армия в Первой мировой войне (только в битве при Вердене погибло 400 тыс. человек), и привели к такому «бункерному» мышлению. К тому же, как отмечали многочисленные журналисты, военные атташе и политические наблюдатели, политические и социальные болезни французского общества после огромного количества скандалов и правительственных кризисов лишили страну какой-либо надежды на единство и решимость в случае национального кризиса.

С присущей ему прозорливостью, достойной восхищения, президент США Рузвельт понимал, что единственной надеждой сохранить демократию, а также защитить долгосрочные интересы Соединенных Штатов, была поддержка Англии и Франции в их борьбе с нацистской Германией. Наконец, 4 ноября 1939 г. одобренный Конгрессом Соединенных Штатов закон о продаже вооружений за наличный расчет (известный в англоязычных странах как «cash and carry» bill), был ратифицирован. Это первое поражение американских сторонников изоляционистской политики позволило двум союзным державам начать закупки оружия в США.

Франция по-прежнему жила в каком-то вымышленном мире. Корреспондент агентства Рейтер во время посещения линии фронта, где ничего не происходило, спросил французских солдат, почему они не стреляют по прогуливающимся невдалеке немецким солдатам, которые были видны как на ладони. Французы были шокированы вопросом. «От них же нет никакого вреда, – нашелся с ответом один из французских солдат, – и потом, если мы начнем стрелять в них, они же начнут стрелять в нас». Немецкие патрули, разведывавшие обстановку вдоль линии фронта, вскоре обнаружили полное отсутствие боеспособности и каких-либо проявлений бойцовских качеств со стороны большинства французских воинских частей. Одновременно с этим немецкая пропаганда продолжала распространять подстрекательские слухи о том, что англичане заставляют французов нести на себе всю тяжесть военного бремени.

Кроме проведения работ по укреплению оборонительных позиций, французская армия также понемногу начала заниматься подготовкой своих войск. Но в основном французская армия занималась одним – она находилась в ожидании. Такая бездеятельность привела к падению боевого духа в армии и к депрессии. Политики все чаще слышали о пьянстве в армии, о самовольных отлучках и неопрятном виде военнослужащих, появляющихся на публике. «Нельзя проводить все время, играя в карты, выпивая и занимаясь писанием писем домой одной и той же жене, – крайне точно выразился один солдат. – Мы все время валяемся на соломе и от нечего делать зеваем, мы даже вошли во вкус ничегонеделанья. Моемся все реже и реже и даже не утруждаем себя бритьем. Мы не убираем там, где живем, и даже не убираем за собой обеденный стол после еды. На нашей военной базе царят скука и грязь».

У Жан-Поля Сартра, служившего на военной метеостанции, оказалось достаточно времени, чтобы написать первый том тетралогии «Дороги свободы», а также часть книги «Бытие и ничто». Той зимой, писал он, была одна забота – «поспать, поесть и не замерзнуть, вот и все». Генерал Эдуар Руби писал: «Любые военные упражнения вызывали недовольство, а любая работа считалась утомительной. После нескольких месяцев такой стагнации никто уже не верил в то, что война идет». Не все офицеры, однако, были настолько благодушны и расслаблены. Прямолинейный полковник Шарль де Голль, ярый сторонник создания танковых дивизий наподобие уже существовавших в немецкой армии, предупреждал, «что быть неготовыми означает быть разбитыми». Но у французских генералов его предупреждение не вызвало ничего, кроме раздражения.

Единственным, что сделало командование французской армии для поддержания в войсках боевого духа, была организация на передовой концертов знаменитых певцов и актеров, таких как Эдит Пиаф, Жозефина Бейкер, Морис Шевалье и Шарль Трене. А в Париже, где были забиты все рестораны и кабаре, самой популярной стала песня «J’attendrai» – «Я подожду». Но наибольшей опасностью для дела союзников были крайне правые, находившиеся на высоких должностях в армии и правительстве и считавшие, что «лучше Гитлер, чем Блюм», имея в виду социалиста – главу правительства Народного фронта в 1936 г. Леона Блюма, который к тому же был евреем.

Жорж Бонне, один из самых ярых сторонников политики умиротворения Германии во французском министерстве иностранных дел, имел племянника, который перед войной служил в качестве канала по передаче нацистских денег для осуществления антибританской и антисемитской пропаганды во Франции. Друг господина министра Бонне Отто Абец (впоследствии ставший представителем МИД Германии при главе немецкой военной администрации в оккупированном Париже) непосредственно занимался передачей этих денег и поэтому был выслан из Франции. Даже новый премьер-министр Поль Рейно, ярый сторонник войны с нацизмом, имел опасную слабость. Его любовница графиня Элен де Порт, «женщина, чьи несколько грубые черты лица выдавали в ней необычайную силу характера и уверенность в себе», полагала, что Франция не обязана была выступать в защиту Польши.

Тем временем Польша в лице своего правительства в изгнании прибыла в Париж. Ее премьер-министром, а также главнокомандующим польскими вооруженными силами был генерал Владислав Сикорский. Обосновавшись в г. Анже, Сикорский принялся за реорганизацию польской армии из тех 84 тыс. человек, которые смогли бежать после разгрома Польши через Румынию. Между тем в самой Польше начало быстро развиваться движение Сопротивления. Как покажет будущее, польское движение Сопротивления окажется самым быстро организованным из всех, что позднее возникнут в оккупированных немцами странах. К середине 1940 г. польская армия в подполье насчитывала более 100 тыс. членов в одном только генерал-губернаторстве. Польша стала одной из очень немногих стран в империи нацистов, где почти не было коллаборационистов.

Французы были решительно настроены не повторить судьбу Польши. И все же большинство населения страны и ее лидеров не смогло осознать того факта, что эта война будет в корне отличаться от всех предыдущих. Нацистов не удовлетворят репарации и сдача одной или двух провинций. Они намеревались перестроить всю Европу по своему бесчеловечному образцу.

Глава 4 Дракон и Восходящее Солнце 1937–1940 гг.

Массам нищих китайских крестьян было не в новинку страдать и терпеть. Они очень хорошо знали, что такое голод, который всегда наступал в их краях после наводнений, засухи, эрозии почвы и грабежей, которые проводили солдаты того или иного местного феодала. Они жили в полуразваленных глинобитных хижинах, и в их жизни царили болезни, неграмотность, суеверия и безжалостная эксплуатация со стороны местных феодалов, забиравших в уплату за аренду земли от половины до двух третей урожая.

Жители городов, включая даже многих левых интеллектуалов, рассматривали крестьян как нечто такое, что лишь немногим отличается от бессловесных вьючных животных. «Сострадание к людям – вещь абсолютно бесполезная, – сказал переводчик-коммунист бесстрашной американской журналистке Агнес Смедли. – Их слишком много». Сама Смедли сравнивала их жизнь с жизнью «крепостных крестьян в Средние века». Они влачили жалкое существование, живя на крошечном количестве риса, проса и кабачков, приготовленных в железном котле, который был самым ценным их имуществом. Многие ходили босиком даже зимой. Летом, работая в поле, склонившись в три погибели, они носили сделанные из тростника шляпы. Их жизнь была коротка, поэтому в селах редко можно было увидеть старую крестьянку, всю покрытую морщинами, все еще ковыляющую на согнутых ногах. Большинство из них никогда не видели ни автомобиля, ни аэроплана, ни даже электрического света. На территории большей части страны местные князьки и землевладельцы все еще обладали феодальными привилегиями.

Жизнь в городах для бедняков была не лучше, даже для тех, у кого была работа. «В Шанхае, – писал американский журналист, живший в этом городе, – по утрам сбор безжизненных тел детей-рабочих у фабричных ворот является привычным, обыденным делом». Бедняков также угнетали жадные сборщики налогов и бюрократы. В Харбине традиционными причитаниями нищих были такие: «Подайте! Подайте! И вы станете богаты! Вы станете чиновником!».

Иногда эти причитания сменялись другими: «Пусть вы разбогатеете! Пусть вы станете генералом!». Их врожденный фатализм был так глубок, что ни о каких реальных социальных изменениях не могло быть и речи. Революция 1911 г., сокрушившая династию Цин и приведшая к созданию республики доктора Сунь Ятсена, была по сути своей городской революцией среднего класса. Таковым же поначалу был и китайский национализм, порожденный очевидными намерениями Японии воспользоваться слабостью страны.

Ван Цзинвэй, ставший на короткое время лидером Гоминьдана после смерти Сунь Ятсена в 1924 г., был главным соперником находящегося на подъеме генерала Чан Кайши. Чан Кайши, гордый и немного страдающий манией преследования, был крайне амбициозным политическим деятелем, твердо настроенным стать великим китайским лидером. Худой, лысый, с аккуратными, по-военному подстриженными усами, он был очень опытным политическим деятелем, но не всегда хорошим главнокомандующим. Он был руководителем военной академии Вампу, и верные ему ученики назначались на ключевые должности. Однако из-за непрекращающейся внутренней борьбы в рядах Национально-революционной армии, а также вражды между различными союзными полевыми командирами, Чан Кайши старался командовать своими военными формированиями издалека, что приводило к путанице и многочисленным задержкам.

В 1932 г., через год после Мукденского инцидента и захвата Японией Маньчжурии, японцы выдвинули подразделения морских пехотинцев в расположение своей концессии в Шанхае, проявляя при этом показную воинственность. Чан Кайши, осознавая, что назревает более серьезный инцидент, начал готовиться. Генерал Ханс фон Сект, бывший главнокомандующий войсками рейхсвера во времена Веймарской республики, побывавший в Китае в мае 1933 г., выступал в качестве военного советника, пытаясь модернизировать и сделать более профессиональной армию китайских националистов. Фон Сект и его преемник генерал Александр фон Фалькенхаузен выступали за длительную войну на истощение, видя в ней единственный шанс в борьбе против гораздо более подготовленной японской Императорской армии. Практически не имея валютных резервов, Чан Кайши решил обменять китайский вольфрам на немецкое оружие.

В то время Чан Кайши был неутомимым модернизатором, черпавшим вдохновение в подлинном идеализме. На протяжении периода, ставшего известным как Нанкинское десятилетие (1928–1937 гг.), под его руководством были осуществлены программы быстрой индустриализации, строительства дорог, военной модернизации и улучшений в сельском хозяйстве. Он также стремился покончить с психологической и дипломатической изоляцией Китая. Одновременно с этим, хорошо осознавая, насколько еще слаб в военном отношении Китай, он старался избегать войны с Японией так долго, как это будет возможно.

В 1935 г. Сталин через Коминтерн дал указание китайским коммунистам создать общий фронт с националистами против японской угрозы. Китайские коммунисты, и в особенности Мао Цзэдун, не очень приветствовали эту новую политику – ведь в октябре 1934 г. Чан Кайши вынудил их начать Великий поход, чтобы избежать полного уничтожения китайской Красной Армии силами Гоминьдана. В действительности Мао Цзэдуна, крупного мужчину с удивительно высоким голосом, считали в Кремле диссидентом, поскольку он осознавал, что интересы Сталина отличаются от интересов Коммунистической партии Китая. Он верил в теорию Ленина о том, что война подготавливает почву для революционного захвата власти.

Москва, с другой стороны, не хотела войны на Дальнем Востоке. Интересы Советского Союза считались намного более важными, чем победа китайских коммунистов в далекой перспективе. Поэтому Коминтерн обвинил Мао Цзэдуна в непонимании «интернационалистской перспективы». К тому же Мао чуть не стал еретиком, заявив, что марксистско-ленинские принципы верховенства пролетариата не подходят в китайских условиях, где авангардом революции должно было стать крестьянство. Он выступал за повсеместную партизанскую войну и создание подполья в тылу японских войск.

Чан Кайши послал своих представителей на встречу с коммунистами. Он хотел, чтобы воинские части коммунистов вошли в состав армии Гоминьдана. В обмен на это они смогут иметь свою собственную территорию на севере, и он прекратит нападения на них. Мао Цзэдун подозревал, что суть замысла Чан Кайши состояла в том, чтобы вытолкнуть силы коммунистов в ту часть страны, где их легко смогли бы уничтожить японцы, начав наступление из Маньчжурии. Чан Кайши, со своей стороны, хорошо понимал, что коммунисты в долгосрочной перспективе никогда не пойдут на компромисс с другой политической силой. Их главной целью было достижение абсолютной власти для своей партии. «Коммунисты – это болезнь сердца, – сказал он однажды. – А японцы – это заболевание кожи».

Пытаясь справиться с коммунистами на юге и в центральной части страны, Чан Кайши мало что мог сделать против японских вылазок и провокаций на северо-востоке. Квантунская армия, дислоцированная в Маньчжоу-го, спорила с Токио, уверяя правительство, что как раз сейчас не время идти на компромиссы с Китаем. Начальник штаба Квантунской армии генерал-лейтенант Хидэки Тодзио, будущий премьер-министр Японии, заявил, что без устранения «угрозы в тылу» в лице нанкинского правительства подготовка к войне с Советским Союзом была бы «крайне опасной затеей».

В то же время политика чрезмерной осторожности Чан Кайши по отношению к японской агрессии привела к росту народного возмущения и к студенческим демонстрациям в столице. В конце 1936 г. японские войска начали наступление в провинции Суйюань, на границе с Монголией, намереваясь захватить угольные шахты и залежи железной руды, находящиеся в этом регионе. Войска националистов контратаковали и отбросили японцев. Это усилило положение Чан Кайши, а его условия для создания единого фронта с коммунистами стали более жесткими. Тем временем коммунисты вместе с различными полевыми командирами на северо-западе страны атаковали части Гоминьдана с тыла. Чан Кайши принял решение полностью уничтожить коммунистов, несмотря на то, что переговоры с ними все еще продолжались. Но в начале декабря 1936 г. он вылетел в город Сиань для того, чтобы встретиться с двумя высокопоставленными командирами армии Гоминьдана, требовавшими занять более твердую позицию по отношению к японцам и прекратить гражданскую войну против коммунистов. Они захватили и удерживали его на протяжении двух недель, пока он не согласился с их условиями. Коммунисты тут же потребовали, чтобы Чан Кайши предстал перед судом народа.

Чан Кайши был освобожден и вернулся в Нанкин. Он был вынужден изменить свой политический курс. В стране царило подлинное народное ликование, так как теперь появилась перспектива национального единства в борьбе с Японией. К тому же 16 декабря Сталин, очень встревоженный заключением Антикоминтерновского пакта между нацистской Германией и Японией, надавил на Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая, более тонкого и дипломатичного соратника Мао, чтобы коммунисты создали единый фронт с националистами. Советский лидер опасался, что если китайские коммунисты продолжат борьбу с националистами на севере страны, то Чан Кайши вступит в союз с японцами против них. А если Чан Кайши отстранят от власти, то его место во главе Гоминьдана может занять Ван Цзинвэй, который вообще не хотел воевать с японцами. Сталин также подталкивал националистов на борьбу с японцами, заставляя их верить, что он может стать на их сторону в случае большой войны с Японией. Он долго держал перед китайскими националистами эту морковку, на самом деле не имея ни малейшего намерения втягивать Советский Союз в войну с Японией.

Соглашение между Гоминьданом и коммунистами все еще не было подписано, когда 7 июля 1937 г. на мосту Марко Поло к юго-западу от Пекина произошло столкновение между китайскими и японскими войсками. Этот инцидент послужил сигналом к началу основной фазы японо-китайской войны. Сам инцидент был откровенным фарсом, продемонстрировавшим всю жуткую непредсказуемость хода событий в такое напряженное время. Во время ночных учений потерялся один-единственный японский солдат. Командир роты, в которой он служил, потребовал, чтобы японским солдатам разрешили войти в китайский город Ваньпин для поисков солдата. Когда ему в этом отказали, он отдал приказ об атаке на Ваньпин. Китайский гарнизон начал отстреливаться. В это же время потерявшийся солдат спокойно сам добрался до своей казармы. Ирония ситуации состояла еще и в том, что на этот раз Генеральный штаб в Токио попытался взять под контроль своих фанатично настроенных офицеров в Китае, ответственных за эту провокацию, в то время как сторонники Чан Кайши оказывали на него давление, требуя не идти больше на компромисс с японцами.

Генералиссимус не совсем понимал намерения японцев и созвал конференцию китайских лидеров. Поначалу разделились мнения и самих японских военных. Квантунская армия в Маньчжурии хотела углубления конфликта, в то время как Генеральный штаб в Токио опасался реакции Красной Армии на северной границе. На реке Амур неделей раньше уже произошло военное столкновение. Однако вскоре руководство японского Генерального штаба все же решило начать полномасштабную войну. Они считали, что смогут разгромить Китай так быстро, что ни Советский Союз, ни западные государства не успеют вмешаться. Подобно Гитлеру, совершившему позднее ошибку в отношении Советского Союза, японские генералы ошиблись, недооценив ту ярость и решимость к сопротивлению, которые вызвало у китайского народа японское вторжение. Им также не пришло в голову, что ответной стратегией Китая станет продолжительная война на истощение.

Чан Кайши, хорошо зная недостатки своей армии и непредсказуемость своих союзников на севере, полностью осознавал огромный риск, который несет с собой война с Японией. Но у него уже не было выбора. Японцы выдвинули и затем повторили ультиматум, который нанкинское правительство отвергло. 26 июля японская армия перешла в наступление. Пекин пал через три дня. Войска националистов и их союзников начали отступление, лишь изредка огрызаясь, по мере того как японские войска продвигались на юг страны.

«Внезапно война разразилась повсюду, – писала Агнес Смедли, переправившаяся на джонке на северный берег реки Хуанхэ у маленького, состоящего из хаотично разбросанных глинобитных домов, городка. – Этот крошечный городишко, в котором мы надеялись найти ночлег, буквально кишел солдатами, беженцами, телегами, мулами, лошадьми и уличными торговцами. В то время как мы шли к городу по дороге, которая представляла собой сплошное месиво грязи, по обе стороны от нее прямо на земле лежали длинные ряды раненых солдат. Их были сотни, и все они были перевязаны грязными, набухшими от крови бинтами, некоторые были без сознания… Возле них не было ни врачей, ни медсестер, ни санитаров».

Несмотря на все попытки Чан Кайши модернизовать войска Гоминьдана, все они, подобно войскам его союзников – различных местных полевых командиров – все же были намного хуже подготовлены и вооружены, чем те японские дивизии, с которыми они сошлись на поле боя. Пехотинцы носили сине-серую хлопковую форму летом, а зимой те, кому повезло, имели подбитые пухом хлопковые бушлаты или монгольские полушубки из овечьей шерсти. Их обувь состояла в основном из матерчатых туфель или соломенных сандалий. Хотя такая обувь и делала все их передвижения абсолютно бесшумными, она не защищала от острых бамбуковых шипов, покрытых экскрементами с целью вызвать заражение крови, которые японцы использовали для защиты своих позиций. Китайские солдаты носили шапки с ушами, завязанными сверху. У них не было стальных касок, кроме захваченных у японцев, которые они носили с большой гордостью. Многие также носили японские мундиры, снятые с убитых японских солдат, что даже стало вносить путаницу во время тяжелых боев. Самым ценным трофеем считались японские пистолеты. Действительно, часто китайским солдатам легче было найти патроны для захваченного ими японского оружия, чем для тех винтовок, которые им выдавали, так как все они были сделаны в разных странах и на разных заводах. Хуже всего обстояло дело с медицинской службой, артиллерией и авиацией.

Главным средством связи в китайских частях был горн. По сигналам горна войска шли в атаку и отступали. Радиосвязь существовала только между штабами крупных соединений и была крайне ненадежной. К тому же японцы с легкостью расшифровывали их радиокоды и таким образом получали всю необходимую информацию о дислокации китайских войск и планах их командования. Китайский военный транспорт состоял из небольшого количества грузовиков, но основная масса подразделений на фронте вынуждена была использовать мулов, которых заставляли двигаться палкой и морем проклятий на их голову, монгольских низкорослых лошадок и повозки, запряженные быками, на тяжелых деревянных колесах. Но и этого транспорта не хватало, а это значило, что китайские солдаты часто не имели никакого продовольствия. Их жалование всегда запаздывало на несколько месяцев, его часто крали офицеры, отчего боевой дух солдат падал еще больше. Но при этом нельзя не отметить храбрость и решимость китайских солдат во время сражения за Шанхай летом того года.

Причины и мотивы, приведшие к этому великому сражению, обсуждаются и по сей день. Классическим объяснением считается предположение, что Чан Кайши, открыв новый фронт в Шанхае, и продолжая одновременно борьбу на севере и в центре страны, хотел расколоть японские силы, чтобы их нельзя было сконцентрировать для последнего решительного удара по китайской армии. Это была его война на истощение, как и советовал генерал фон Фалькенхаузен. Сражение за Шанхай было также призвано заставить коммунистов и других союзников принять более активное участие в борьбе с японцами, даже если и существовал риск того, что эти союзники в любой момент могут отвести свои войска. Ведь союзники Гоминьдана не хотели подвергать свои силы риску разгрома, чтобы в результате не потерять районы своего влияния. Это сражение также обеспечило заявление о поддержке со стороны Советского Союза, который прислал в страну группу военных советников, а также танки, артиллерийские орудия, истребители, пулеметы, грузовики. Китай оплатил все это поставками в СССР различного сырья.

Другая версия, объясняющая причины начала сражения за Шанхай, выглядит намного более интригующе. В действительности Сталин, глубоко обеспокоенный успехами японской армии на севере Китая, хотел переместить центр тяжести боевых действий на юг Китая, т.е. подальше от восточных границ Советского Союза. Ему удалось это сделать, благодаря местному командиру сил Гоминьдана генералу Чжан Чжичжуну, тайному советскому агенту. Несколько раз Чжан Чжичжун пытался убедить генералиссимуса нанести превентивный удар по японскому гарнизону в Шанхае, состоящему из 3 тыс. морских пехотинцев. Чан Кайши приказал ему не совершать никаких действий без его согласия. Наступление на Шанхай было очень рискованным. Город находился всего в 290 км от Нанкина – столицы Китая на тот момент времени, и поражение в этом районе, расположенном так близко к устью реки Янцзы, могло привести к стремительному продвижению японских войск к столице, а также в центр страны. 9 августа 1937 г. Чжан Чжичжун отправил группу отборных бойцов к Шанхайскому аэродрому, где они застрелили японского лейтенанта морской пехоты и сопровождавшего его солдата. По свидетельству самого Чжан Чжичжуна, после этого они застрелили китайского заключенного, приговоренного к смертной казни, для того чтобы представить происшедшее так, будто японцы стреляли первыми. Японцы, также не желавшие начинать боевые действия в Шанхае, поначалу даже никак не отреагировали, разве что вызвали подкрепление. Чан Кайши вновь приказал Чжан Чжичжуну не нападать на японцев. 13 августа японские военные корабли открыли огонь по китайским кварталам Шанхая. На следующее утро две дивизии войск Гоминьдана начали наступление на город. Атаке с воздуха также подвергся флагман Третьего японского флота старый крейсер Izumo, стоявший на якоре в районе набережной Вайтань, в самом центре города. Эта атака стала плохим началом. Огнем своей зенитной артиллерии японский крейсер с легкостью отогнал допотопные самолеты китайцев. Несколько зенитных снарядов попали в бомбодержатели одного из бомбардировщиков в тот самый момент, когда он пролетал над отелем «Палас», расположенным на Нанкинской улице, в самом центре международного района Шанхая. Бомбы упали на толпы собравшихся людей. Таким образом, под бомбами своего самолета погибли и были ранены около 1300 мирных жителей.

Обе противоборствующие стороны начали быстро наращивать свои силы в зоне боевых действий, что вскоре превратило битву за Шанхай в самое крупное сражение японо-китайской войны. 23 августа японцы, усилив свою группировку в самом Шанхае, высадили десант на побережье к северу от города, чтобы обойти позиции националистов с фланга. Японские десантные суда выгрузили на берег танки, а корабельная артиллерия нанесла китайцам серьезный урон, усугубившийся еще и тем, что у националистов практически не было артиллерии для того, чтобы нанести ответный удар. Попытки войск националистов заблокировать реку Янцзы провалились, а у малочисленной китайской авиации не было ни единого шанса побороться за господство в воздухе с превосходящей авиацией японцев.

В период с 11 сентября части националистов при активном участии в руководстве войсками со стороны фон Фалькенхаузена вели бои с японцами, проявляя невиданное мужество и неся при этом огромные потери. Большинство китайских дивизий, особенно элитные формирования Чан Кайши, потеряли более половины личного состава, включая почти 10 тыс. младших офицеров. Чан Кайши, будучи не в состоянии решить, что же делать дальше – продолжать сражение или отойти, – все же послал в бой подкрепления. Таким способом он надеялся привлечь внимание всего мира к неравной борьбе Китая с Японией как раз перед очередным заседанием Лиги Наций.

Всего японцы сосредоточили на Шанхайском фронте почти 200 тыс. человек – больше, чем они дислоцировали на севере Китая. На третьей неделе сентября они смогли прорвать китайскую оборону в нескольких местах, вынудив силы националистов отступить в октябре к реке Юньцзаобинь, представлявшую собой довольно внушительную водную преграду. Отступая, китайцы оставили один батальон защищать помещения промышленных складов, чтобы создать впечатление, будто войска националистов все еще держатся в Шанхае. Этот «один-единственный батальон» стал легендой китайской пропаганды в борьбе против японских захватчиков.

В начале ноября, после ожесточенных боев, японские войска все же смогли, используя маленькие металлические лодки, форсировать в нескольких местах реку Юньцзаобинь и захватить плацдармы на другом берегу. Затем, совершив еще одну высадку, на этот раз на побережье к югу от Шанхая, японцы вынудили войска националистов отступить. Дисциплина и боевой дух, которые в этих тяжелых боях были на высоте, в одночасье рухнули. Солдаты бросали винтовки, а беженцев затаптывали в панике, вызванной налетами японских самолетов. На протяжении трех месяцев боев в районе Шанхая японцы потеряли убитыми более 40 тыс. человек. Потери китайской стороны составили свыше 187 тыс. человек – в четыре с половиной раза больше.

Затем, в неистовом наступлении уже на Нанкин, японские дивизии соревновались друг с другом, кто дойдет до города первым, сжигая все на своем пути. Императорский флот Японии отправил вверх по течению реки Янцзы отряд минных тральщиков и канонерских лодок для обстрела города. Правительство националистов начало покидать Нанкин, отплывая вверх по реке Янцзы в город Ханькоу, который на некоторое время стал столицей Китая. Позднее эту роль возьмет на себя город Чунцин, расположенный в верхнем течении реки Янцзы, в провинции Сычуань.

Чан Кайши никак не мог принять решение – оборонять Нанкин или оставить его без боя. Город оборонять практически было невозможно, но и сдать такой важный для всего народа символ было бы крайне унизительно. Его военачальники также не могли прийти к единому мнению. Они опасались, что оборона города еще больше ожесточит японцев. Японское командование действительно планировало применить горчичный газ и зажигательные бомбы против китайской столицы, в случае если бои достигнут такого же накала, как во время сражения за Шанхай.

Китайцы хорошо знали повадки своего врага, но даже они не могли представить себе той степени жестокости, до которой дошли японцы, овладев городом. 13 декабря китайские войска оставили Нанкин и сразу же неподалеку от города неожиданно попали в окружение. Японские войска вошли в город с приказом расстреливать всех пленных. Одно только подразделение из состава 16-й японской дивизии расстреляло 15 тыс. китайских военнопленных. А одна японская рота перебила 1300 пленных. Немецкий дипломат докладывал в Берлин, что «помимо массовых расстрелов из пулеметов, японцы часто использовали другие, более извращенные способы убийств. Они обливали своих жертв бензином и затем поджигали их». Японцы грабили дома в городе и затем поджигали. Мирное население пыталось скрыться от убийств, насилия и полного хаоса в специально созданной «международной зоне безопасности».

Резня и насилие, учиненные японцами в отместку за неожиданно отчаянное сопротивление презираемых ими китайцев во время сражения за Шанхай, шокировали весь мир. Некоторые китайские источники сообщали, что число жертв среди мирного населения превышало 300 тыс. человек, однако более правдоподобно, что эта цифра – около 200 тыс. человек. Японские военные власти лживо заявляли, что военные убивали только китайских солдат, переодетых в гражданскую одежду, а число убитых не превышало 1 тыс. человек. Сцены резни в Нанкине были ужасны, трупы людей лежали и разлагались на каждой улице и практически в каждом общественном месте города, многие из них были изглоданы озверевшими собаками. Каждый пруд, ручей и река в городе были завалены разлагающимися телами.

Японские солдаты были воспитаны в милитаристском обществе. Целая деревня или городской квартал, оказывая дань уважения воинским ритуалам, обычно высыпала на улицу, чтобы проводить новобранца, отправляющегося на службу в армию. Японские солдаты воевали за честь своей семьи и своей деревни, а не за императора, как думали многие европейцы. Курс молодого бойца, который они проходили, должен был полностью разрушить их индивидуальность. Младшие командиры в японской армии постоянно оскорбляли и избивали новобранцев, чтобы сделать из них крепких солдат, распалить в них ярость, которую впоследствии они должны были выплеснуть на солдат противника и мирных жителей. С начальной школы всех их учили, что по отношению к «божественной расе» японцев китайцы «ниже свиней». По окончании войны один японский военнопленный признался, что хотя он и был в ужасе от пыток, которым на его глазах подвергли пленного китайца, он все же сам вызвался продолжить эти пытки, чтобы отомстить за нанесенные, по его мнению, «оскорбления японскому народу».

В Нанкине японцы закалывали штыками беспомощных раненных китайских солдат. Японские офицеры заставляли пленных становиться на колени в ряд, а затем практиковались в умении владеть самурайским мечом, отрубая головы одному за другим. Японские солдаты также получили приказ учиться пользоваться штыком на китайских военнопленных, которых для этого привязывали к дереву. Тех солдат, которые отказывались принимать участие в этих зверствах, жестоко избивали их командиры. Японская Императорская армия, прибыв в Китай, вывела процесс обесчеловечивания своих солдат на беспрецедентно высокий уровень. Капрал Накамура, призванный в армию против своей воли, писал в дневнике, как он и его товарищи заставили нескольких японских новобранцев смотреть на то, как они замучили до смерти пятерых китайских мирных жителей. Новобранцы были в ужасе от увиденного, но, как писал Накамура, «все новобранцы сначала так себя ведут, но вскоре они будут делать то же самое». Тосио Симада, рядовой второго класса, вспоминает свое «крещение кровью» по прибытии в 226-й полк, дислоцированный в Китае. Китайский военнопленный был привязан за руки и ноги к длинному шесту. Затем почти пятьдесят новобранцев выстроились в шеренгу перед ним, чтобы нанести ему удар штыком. «Мои эмоции, должно быть, парализовало. У меня не было к нему никакой жалости. В конце концов он начал умолять нас: “Давайте. Быстрее!”. Мы не могли попасть в нужное место. Тогда он взмолился: “Ну, быстрее же!” – то есть он хотел умереть как можно быстрее». Симада затем добавил, что его не так-то просто было и убить, поскольку штык застревал в нем, «как в тофу».

Йон Рабе, немецкий предприниматель из фирмы «Сименс», организовавший в Нанкине международную зону безопасности, проявив при этом большое мужество и гуманизм, писал в своем дневнике: «Я поражен поведением японцев. С одной стороны, они хотят, чтобы к ним относились как к великой державе, наравне с великими державами Европы, с другой же, проявляют такую грубость, жестокость и просто зверство, которое невозможно сравнить ни с чем, разве что со зверствами орд Чингисхана». Через двенадцать дней он писал: «У меня замирало дыхание и брала оторопь при виде женских тел с бамбуковыми палками, воткнутыми во влагалище. Даже женщин, которым было за семьдесят, постоянно насиловали».

Коллективный дух в рядах японской Императорской армии, насаждаемый еще во время прохождения курса молодого бойца посредством коллективного наказания, также привел к неофициальной иерархии, разделяющей солдат на старослужащих и новобранцев. Старослужащие организовывали из своих рядов целые банды, чтобы насиловать женщин, – до тридцати человек на одну. Закончив насиловать, женщину обычно убивали. Так вот, новобранцев в такие банды не брали. И только после того, как они становились частью касты старослужащих, их «приглашали» присоединиться к этим зверствам.

Новобранцам также не позволяли посещать «женщин для утешения» в военных борделях. Это были китайские девушки и молодые замужние женщины, которых часто хватали прямо на улице или которых выдавал деревенский староста по строго фиксированной квоте, полученной им от японской военной полиции кэмпэйтай, вызывавшей всеобщий страх. После нанкинской резни японские военные власти потребовали предоставить им еще 3 тыс. женщин «для нужд армии». Более 2 тыс. женщин уже были схвачены в одном только городе Сучжоу, после его взятия японскими войсками в ноябре. Кроме китаянок, захваченных против их воли, японская армия импортировала также большое количество молодых женщин из своей колонии – Кореи. Командир батальона 37-й дивизии даже возил при своем штабе трех китайских женщин в качестве сексуальных рабынь для личного пользования. Чтобы скрыть их присутствие в штабе, головы женщин были обриты наголо, чтобы они походили на мужчин.

Военное командование делало все это с целью уменьшить количество венерических заболеваний среди солдат и сократить количество изнасилований, совершаемых японскими солдатами на глазах местного населения, что могло спровоцировать китайцев на массовое сопротивление. Они предпочитали, чтобы сексуальных рабынь постоянно насиловали в тиши «домов утешения». Но их предположение, что появление «женщин для утешений» в какой-то степени прекратит беспорядочные изнасилования, совершаемые японскими солдатами среди мирного населения, оказалось абсолютно ошибочным. Солдаты явно предпочитали время от времени изнасиловать какую-нибудь китайскую женщину, чем стоять в очереди в «домах утешения», а их офицеры полагали, что изнасилования поддерживают в солдатах боевой дух.

В тех редких случаях, когда японцы были вынуждены оставить город, они убивали всех «женщин для утешения», чтобы отомстить китайцам. К примеру, когда город Сюньчен, расположенный неподалеку от Нанкина, был на время освобожден от японских захватчиков, китайские солдаты обнаружили «здание, в котором лежали обнаженные тела десятков китаянок, убитых японцами, перед тем как их выбили из города. Вывеска над входной дверью в здание гласила: “Дом утешения великой Императорской армии”».

На севере Китая японцы потерпели ряд неудач в боях с войсками националистов. Подразделения коммунистов из состава Восьмой армии, заявлявшие, что их солдаты могут пройти маршем 100 км в день, по приказу Мао старались не ввязываться в бои с японской армией. К концу года части Квантунской армии уже контролировали все города в провинциях Чахар и Суйюань, а также на севере провинции Шаньси. К югу от Пекина японские войска с легкостью овладели провинцией Шаньдун и ее столицей, правда, в основном вследствие трусости местного командующего генерала Хань Фучу.

Генерал Хань, прихватив с собой все содержимое местной казны и серебряный гроб, бежал из города на самолете, но был арестован националистами и приговорен к смертной казни. Его заставили встать на колени, после чего другой генерал, его сослуживец, выстрелил ему в голову. Это было суровым предупреждением командирам китайской армии, вызвавшим широкое одобрение всех политических сил страны и послужившим укреплению единства китайского народа. Японцы все с большей тревогой следили за тем, с каким упорством китайцы продолжали сопротивление, даже потеряв свою столицу и практически всю авиацию. Их бесило, что китайцы умудрялись после сражения за Шанхай избегать решительной битвы, которая могла бы окончательно уничтожить их армию.

В январе 1938 г. японцы начали наступление на север, вдоль железной дороги Нанкин—Сюйчжоу, с целью захватить этот город, являвшийся крупным транспортным узлом и имевшим особо важное стратегическое значение. Это было вызвано тем, что отсюда имелся выход к порту на восточном побережье, и существовала возможность контролировать железную дорогу, идущую на запад страны. Если бы Сюйчжоу пал, то нависла бы угроза над такими крупными промышленными центрами, как Ухань и Ханькоу. Так же как и во время гражданской войны в России, железные дороги в Китае имели огромное значение для перемещения войск и их снабжения. Чан Кайши, понимая, что Сюйчжоу является главной целью японского наступления, сосредоточил в этом районе группировку приблизительно в 400 тыс. человек – как из дивизий националистов, так и из подразделений союзных с ними полевых командиров.

Генералиссимус очень хорошо понимал важность приближающегося сражения. Война в Китае привлекла внимание многих иностранных журналистов и ее считали азиатским аналогом Гражданской войны в Испании. Некоторые из известных писателей, фотографов и кинематографистов, которые уже побывали в Испании, такие как Роберт Капа, Йорис Ивенс, У. Х. Оден и Кристофер Ишервуд, прибыли в Китай для того, чтобы стать свидетелями и летописцами героического сопротивления китайского народа японскому вторжению. Надвигающуюся битву за Ухань сравнивали с обороной республиканцами Мадрида от Африканской армии Франко осенью 1936 г. Врачи, лечившие раненых республиканцев в Испании, вскоре стали прибывать в Китай, чтобы помочь вооруженным силам националистов и коммунистов. Самый известный из них – канадский хирург Норман Бетьюн – умер в Китае от заражения крови.

Сталин также видел определенные параллели с Гражданской войной в Испании, но представитель Чан Кайши в Москве ввел китайское руководство в заблуждение, слишком оптимистично полагая, что Советский Союз вступит в войну против Японии. В то время как боевые действия шли полным ходом, Чан Кайши начал вести переговоры с японцами через немецкого посла, частично для того, чтобы подтолкнуть Сталина к более решительным действиям. Условия, выдвинутые японцами, были слишком тяжелыми, и Сталин, хорошо проинформированный своей разведкой, знал, что националисты не смогут их принять.

В феврале дивизии японской Второй армии, наступавшие с севера, пересекли реку Хуанхэ, намереваясь окружить китайские части. В конце марта японцы ворвались в Сюйчжоу, в городе начались ожесточенные бои. У китайцев практически не было средств для борьбы с японскими танками, но в этот момент начало поступать оружие из Советского Союза. Одновременно с этим китайские войска начали контрнаступление у города Тайерчжуан, расположенного в шестидесяти километрах к востоку от Сюйчжоу, и добились заметных успехов. Японцы спешно подтянули подкрепления из Японии и Маньчжурии. К 17 мая они были абсолютно уверены, что завершили окружение главных сил китайской армии, но более 200 тыс. солдат Чан Кайши смогли мелкими группами прорваться из окружения. 21 мая Сюйчжоу все же был захвачен японскими войсками. В плен попали 30 тыс. китайских солдат и офицеров.

В июле у озера Хасан произошло первое крупное пограничное столкновение между японскими войсками и частями Красной Армии. У националистов вновь появилась надежда на то, что Советский Союз все же вступит в войну, но их надеждам не суждено было сбыться. Сталин молчаливо признал контроль Японии над Маньчжурией. Зная о планах Гитлера в отношении Чехословакии, Сталин был в то время гораздо больше озабочен немецкой угрозой на западе. Все же он принял решение направить в Китай военных советников. Первые советники начали прибывать в страну в июне, как раз перед отъездом из Китая генерала фон Фалькенхаузена и его группы военных советников, получивших приказ Геринга вернуться в Германию.

Как и опасался Чан Кайши, после захвата Сюйчжоу японское командование начало готовить наступление на Ухань. Японцы также приняли решение создать свое собственное китайское марионеточное правительство. Чтобы задержать японское наступление на Ухань, Чан Кайши отдал приказ взорвать плотины на реке Хуанхэ, чтобы, как выразилось командование китайской армии, «использовать воду вместо солдат». Это решение затопить все вокруг задержало продвижение японских войск на пять месяцев, но разрушения и количество жертв среди мирного населения на территории, превышающей 70 тыс. кв. км, были ужасающими. На всей этой территории не осталось ни единого островка земли, на котором хоть как-то могли бы приютиться люди. Официальное количество утонувших, умерших от голода и болезней достигло 800 тыс. человек, а более шести миллионов человек стали беженцами.

Но как только уровень воды упал, японцы возобновили наступление на Ухань. Императорские военно-морские силы уверенно продвигались по реке Янцзы, а части Одиннадцатой армии наступали вслед за ними по обоим берегам. Река, будучи практически недоступной для партизанских вылазок, стала основной линией снабжения японских войск.

Националисты к этому времени получили около 500 советских самолетов и около 150 «добровольцев» – пилотов Красной Армии. Но служили они только по три месяца и сменялись, как только получали необходимый боевой опыт. Одновременно в китайских частях находилось по 150–200 пилотов, а в целом более 2 тыс. советских летчиков воевали в небе Китая. Советские летчики нанесли серьезные потери японцам 29 апреля 1938 г., правильно угадав, что те устроят в этот день большой налет на Ухань в честь дня рождения императора Хирохито. Однако летчики ВМС Японии все же смогли завоевать господство в воздухе над Центральным и Южным Китаем. А китайские пилоты отличались тем, что совершали фантастические атаки на японские военные корабли на абсолютно не пригодных для этой цели самолетах, что приводило их к неизбежным потерям.

В июле японцы бомбили речной порт Цзюцзян, почти наверняка применив химическое оружие, которое они цинично назвали «специальным дымом». 26 июля после взятия города японской армией подразделение спецназа «Намита» учинило в городе ужасную резню среди мирного населения. И все же продвижение японской Одиннадцатой армии замедлилось. Это произошло из-за наступившей жары и ожесточенного сопротивления китайских войск. Большое количество японских солдат умерло от малярии и холеры, эпидемия которых разразилась из-за невероятной жары. Эта задержка дала китайцам время на то, чтобы демонтировать большую часть заводов и отправить оборудование вверх по течению реки Хуанхэ в город Чунцин. 21 октября японская Двадцать первая армия смогла в результате десантной операции захватить крупнейший морской порт Кантон (Гуанчжоу), расположенный на южном побережье Китая. Через четыре дня 6-я дивизия Одиннадцатой армии вступила в Ухань, после того как китайские части оставили город.

Чан Кайши был вне себя от ошибок в работе своего штаба, службы связи и разведки. Штабы дивизий постоянно пытались уклониться от выполнения полученных приказов атаковать противника. Командование никак не могло выстроить глубокую оборону, создавая только одну линию окопов, которую японцы с легкостью прорывали. Штабы все время дислоцировали резервы не там, где эти резервы требовались. Но следующая катастрофа стала во многом результатом ошибки самого Чан Кайши.

После падения Уханя на острие японского наступления оказался город Чанша. 8 ноября японская авиация совершила налет на город. На следующий день Чан Кайши отдал приказ подготовить город к уничтожению – сжечь, если японские войска смогут прорвать китайскую оборону. Он привел в пример то, как русские сожгли Москву в 1812 г. Через три дня по городу распространились слухи, позднее оказавшиеся абсолютно необоснованными, о том, что японская армия прорвала китайскую оборону и что японцы вот-вот войдут в город. Ранним утром 13 ноября, потеряв самообладание, местное командование подожгло город, исполнив, таким образом, приказ Чан Кайши. Чанша горел три дня. Две трети города, включая склады, полные риса и другого зерна, были полностью уничтожены. 20 тыс. человек погибли, включая всех раненых солдат. 200 тыс. человек остались без крова.

Несмотря на все свои победы, японская императорская армия не почивала на лаврах. Ее командование отдавало себе отчет в том, что им не удалось полностью разгромить китайцев. Линии снабжения японских войск стали слишком растянутыми и уязвимыми. Японцы, которые потеряли уже немало своих самолетов в боях с летчиками Красной Армии, также опасались советской военной помощи националистам. Полные мрачных предчувствий, они пытались разгадать планы Сталина в регионе. Все эти опасения вынудили их в ноябре сделать Чан Кайши предложение: Япония полностью отведет свои войска на север, за Великую китайскую стену – при условии, что националисты произведут смену своего правительства, уступят японцам Маньчжурию, позволят им добывать в Китае необходимые природные ресурсы и пойдут на создание единого фронта против коммунистов. Соперник Чан Кайши в правительстве националистов Ван Цзинвэй отправился в декабре в Индокитай, а оттуда в Шанхай, где вступил в контакт с японскими властями. Он полагал, что, являясь лидером фракции мира в правительстве Гоминьдана, станет естественным кандидатом на пост главы правительства вместо Чан Кайши. Но мало кто из китайских политиков последовал за ним после того, как он перешел на сторону врага. Пламенный призыв Чан Кайши к народу объединиться в борьбе с врагом одержал вверх.

После неудачных попыток заключить перемирие японцы перешли от стратегии мощных наступлений с целью быстрейшего разгрома врага к более осторожным действиям. С приближением войны в Европе они подозревали, что вскоре будут вынуждены перебросить часть своих огромных сил, сосредоточенных в Китае, на другие фронты. Они также продолжали довольно упорно верить в то, что смогут привлечь китайское население на свою сторону – и это после всех тех зверств по отношению к мирному населению, которые они совершили. Хоть войска националистов и мирное население Китая и продолжали нести огромные потери – около двадцати миллионов китайцев погибнут до окончания войны в 1945 г. – японская армия в Китае перешла к мелким операциям, направленным в основном на борьбу с партизанами в своем тылу.

Тем временем коммунисты набрали в свои партизанские отряды большое количество местных крестьян – например, в центральной части долины реки Янцзы они сформировали Новую Четвертую армию. Многие из партизан были вооружены только вилами, косами или в лучшем случае бамбуковыми кольями. Но после пленума Центрального комитета партии в октябре 1938 г. Мао дал строжайшую директиву: вступать в бой с японцами только в случае их нападения на подразделения коммунистов. Коммунистам необходимо было беречь свои силы для захвата территорий, находившихся под контролем националистов. Мао Цзэдун дал всем четко понять, что главным противником коммунистов, их «врагом номер один» является Чан Кайши.

Рейды японских войск в сельскую местность сопровождались массовыми убийствами и изнасилованиями, целью которых было запугать местное население. Японцы прежде всего убивали всех молодых мужчин в селе. «Они связывали их веревками, а затем рубили головы самурайскими мечами». После этого они обращали свое внимание на женщин. Капрал Накамура описал в своем дневнике в сентябре 1938 г. налет на деревню Лугочэнь к югу от Нанкина: «Мы захватили деревню и обыскали каждый дом. Девушек старались хватать самых красивых. Охота длилась почти два часа. Ниура застрелил одну из девушек, потому что у нее это было в первый раз, она была некрасива, и остальные солдаты ею побрезговали». Резня в Нанкине, а также бесчисленные зверства японцев в других районах страны вызвали возмущение крестьян и пробудили в них патриотизм. Такое невозможно было себе представить перед началом войны, поскольку крестьяне мало что знали о японцах, да и Китай как единую страну воспринимали с трудом.

Следующее крупное сражение произошло только в марте 1939 г., когда японцы перебросили крупные силы в провинцию Цзянси, чтобы захватить ее столицу Наньчан. Китайцы оказали ожесточенное сопротивление, несмотря на то, что японцы вновь применили отравляющий газ. 27 марта, после ожесточенных уличных боев, город пал. Сотни тысяч новых беженцев отправились в долгий путь на запад, согнувшись под тяжестью узлов, толкая перед собой деревянные тачки, наполненные доверху жалким скарбом – стегаными одеялами, различными инструментами, посудой. Волосы женщин посерели от пыли. Рядом с более молодыми ковыляли старики, с трудом передвигая скрюченные от боли ноги.

Генералиссимус отдал приказ о контрнаступлении с целью отбить Наньчан. Это стало полной неожиданностью для японской армии, и войска националистов в конце апреля даже смогли с боями ворваться в город, но их сил все же не хватило. Несмотря на то, что еще за несколько дней до контрнаступления Чан Кайши угрожал своим командирам расстрелом, если те не возьмут город, он все же был вынужден теперь отступить.

В мае, вскоре после начала советско-японских столкновений на Халхин-Голе, что заставило Сталина направить на должность командующего советскими войсками в Монголии Жукова, главный советский военный советник при штабе Чан Кайши стал склонять генералиссимуса к тому, чтобы начать мощное контрнаступление и отбить у японцев город Ухань. Сталин пытался ввести Чан Кайши в заблуждение относительно своей готовности заключить союз с Великобританией, тогда как в действительности он в это время уже был близок к заключению соглашения с нацистской Германией. Чан Кайши, правильно угадав, что Сталину просто нужно ослабить японское давление на советские приграничные районы, не пошел на решительные действия. К тому же националистов стала тревожить растущая поддержка Сталиным китайских коммунистов. Однако Чан Кайши резонно считал, что поскольку главной целью Сталина все же было удержать режим Гоминьдана в состоянии войны с Японией, то он будет сдерживать и вылазки китайских коммунистов против сил националистов.

Хотя Чанша и был наполовину разрушен катастрофическим пожаром, японцы все же были настроены захватить город из-за его стратегического положения. Заключалось оно в том, что через город проходила железная дорога между Кантоном и Уханем, которые уже были захвачены японскими войсками. Захват Чанша привел бы к окружению сил националистов в их последнем оплоте – провинции Сычуань. Японская армия начала наступление в августе, именно в это время их товарищи из Квантунской армии вели ожесточенные бои с войсками генерала Жукова далеко на севере.

13 сентября, когда немецкие войска уже глубоко продвинулись на территорию Польши, японцы начали наступление на Чанша силами шести дивизий общей численностью до 120 тыс. солдат и офицеров. У националистов вначале был план медленно отходить с боями, затем дать японцам возможность прорваться и наступать на город, а потом нанести неожиданный контрудар по флангам наступающих. Чан Кайши уже заметил тенденцию японцев слишком сильно растягивать свои силы. Соперничающие друг с другом японские генералы в поисках славы рвались вперед, не обращая внимания на положение соседних частей. Программа Чан Кайши по подготовке китайских вооруженных сил с момента потери города Ухань возымела положительный эффект и китайская ловушка сработала. По утверждению китайцев, японские потери составили 40 тыс. человек только убитыми.

Первоочередной задачей Сталина в августе, когда Жуков победно завершал бои на Халхин-Голе, было избежать расширения конфликта с Японией в момент начала секретных переговоров с Германией. Объявление о подписании советско-германского пакта глубоко потрясло японских руководителей. Они не могли поверить в то, что их немецкий союзник пришел к соглашению с коммунистическим дьяволом. Одновременно с этим отказ Сталина от продолжения военных действий против японцев после такой убедительной победы Жукова стал огромным ударом для китайских националистов. Соглашение о прекращении огня на границах с Монголией и Сибирью позволило японцам сконцентрироваться на борьбе с китайцами, не оглядываясь больше через плечо на север, где маячил Советский Союз.

Чан Кайши стал опасаться, что Советский Союз и Япония могут заключить секретный договор по разделу Китая, подобный заключенному в сентябре с Германией, по которому была разделена Польша. Мао Цзэдун, с другой стороны, приветствовал подписание пакта, так как это сильно увеличивало его влияние за счет националистов. Чан Кайши также сильно встревожился после того, как Сталин значительно сократил военные поставки Гоминьдану. Одновременно с этим начало войны в Европе в сентябре означало, что уменьшились шансы получить помощь от Великобритании и Франции.

Для националистов перебои в получении помощи извне стали особенно чувствительными, поскольку они потеряли все свои основные промышленные районы, а также источники налоговых поступлений. Японское вторжение не только представляло собой серьезную военную угрозу – одновременно уничтожались на корню урожай за урожаем и накопленные запасы продовольствия, в стране процветал бандитизм, поскольку многочисленные дезертиры и отставшие от частей солдаты сбивались в вооруженные банды, бродившие по стране. Десятки миллионов беженцев шли на запад, подальше от наступающих японских войск, стремясь хотя бы спасти своих жен и дочерей от жестокости японских солдат. Антисанитарные условия в переполненных беженцами городах привели к вспышкам холеры. В тех районах, где происходила массовая миграция населения, начала распространяться малярия. Но самое главное – это тиф. Он стал царить среди завшивленных толп отступающих войск и бегущих от войны мирных жителей. Врачей было так мало, что несмотря на огромные усилия, предпринятые для улучшения китайской медицины – как гражданской, так и военной – они просто не в состоянии были помочь огромной массе беженцев, страдающих от стригущего лишая, чесотки, трахомы и всех прочих ужасов невероятной нищеты, усугубленных крайним голодом.

Несмотря на все это, вдохновленные своим успехом в битве за Чанша, националисты начали целую серию контрнаступлений по всему центру страны, получивших общее название «зимнего наступления». Они намеревались перерезать линии снабжения оказавшихся в изоляции японских гарнизонов, нарушив движение по реке Янцзы и уничтожив железнодорожные пути. Но как только националисты начали свое наступление, японцы в ноябре высадили морской десант в юго-западной провинции Гуанси. 24 ноября они захватили город Нанинг и угрожали захватом железной дороги, ведущей во Французский Индокитай. Для немногих воинских частей националистов, находившихся в этом районе, десант оказался полной неожиданностью, и они быстро отступили. Чан Кайши тут же прислал подкрепление, и начались ожесточенные бои, длившиеся почти два месяца. По утверждению японцев, только в одном бою китайцы потеряли убитыми 25 тыс. человек. Наступления, предпринятые японцами в ряде районов на севере страны, лишили правительство Гоминьдана крайне важных для него областей, где оно набирало войска и откуда поступало большое количество продовольствия. Японская армия создала в Китае довольно внушительное соединение бомбардировочной авиации, чтобы совершать налеты на глубокий тыл националистов, а также бомбить их новую столицу Чунцин. Коммунисты тем временем тайно пришли к соглашению с японцами в центральном Китае и обязались не нападать на железные дороги, по которым японцы снабжали свои войска, а те взамен обязались не вести боевых действий против Новой Четвертой армии коммунистов.

Международная обстановка на тот момент была крайне неблагоприятной для националистов, поскольку Сталин, оказавшись в союзе с Германией, предупредил Чан Кайши о нежелательности каких-либо договоренностей с Англией и Францией. Советский лидер опасался того, что англичане, как, кстати, и китайские националисты, намереваются втянуть его в войну с Японией. В декабре 1939 г., после начала войны с Финляндией, за что Советский Союз был исключен из Лиги Наций, правительство националистов столкнулось с ужасной дилеммой. С одной стороны, они не хотели раздражать Сталина, но с другой стороны, не могли использовать свое право вето, чтобы не допустить исключения СССР, не накликав на себя гнев стран Запада. Поэтому представитель Китая просто воздержался в ходе голосования. Это все же возмутило Москву, в то же время не удовлетворив ни англичан, ни французов. После этих событий поставки советские военные поставки в Китай значительно сократились и не доходили до прежнего уровня на протяжении почти целого года. Чтобы оказать давление на Сталина с целью добиться возобновления поставок в полном объеме, Чан Кайши сделал вид, что пытается начать мирные переговоры с японцами.

Однако теперь главные надежды на помощь извне националисты все больше возлагали на Соединенные Штаты, которые начали осуждать японскую агрессию и укреплять свои военные базы на Тихом океане. Но к этому времени Чан Кайши столкнулся еще с двумя внутренними проблемами. Коммунистическая партия Китая под руководством Мао Цзэдуна крепла и увеличивала свое влияние на территориях за линией фронта с японцами. Она заявляла, что разгромит силы Гоминьдана по окончании японо-китайской войны. А 30 марта 1940 г. японцы объявили о создании в Нанкине «национального правительства» под руководством Ван Цзинвэя. Вошедшие в него политики именовали себя «реформированным Гоминьданом». Настоящие националисты называли Вана просто «бандитом и изменником», но они опасались, что этот режим могут признать не только Германия и Италия, единственные европейские союзники Японии, но и другие европейские государства.

Глава 5 Норвегия и Дания Январь–май 1940 г.

Сначала Гитлер хотел начать свое вторжение во Францию и страны Бенилюкса в ноябре 1939 г., как только можно будет перебросить немецкие войска из Польши. Прежде всего Гитлер хотел захватить порты и аэродромы на побережье Франции, чтобы нанести удар по Англии, которую считал своим самым опасным врагом. Он очень спешил добиться решающей победы на Западе, до того как Соединенные Штаты примут решение вмешаться в конфликт.

Однако немецкие генералы тревожились. Им казалось, что численность французской армии слишком велика, что может привести к позиционной войне, как в Первую мировую войну. А для ведения длительной войны Германия не обладала ни достаточными запасами топлива, ни запасами сырья. Некоторые из генералов также были против нападения на нейтральные Бельгию и Голландию, но подобная щепетильность сразу была с гневом отвергнута Гитлером, как и немногочисленные протесты против расстрелов гражданского населения в Польше войсками СС. Он, однако, впал в еще большую ярость, когда ему сказали, что вермахт испытывает острую нехватку боеприпасов, особенно авиабомб, и в армии недостаточно танков для такого крупного наступления. Даже короткая военная кампания в Польше сильно истощила резервы боеприпасов немецкой армии, а также показала несостоятельность немецких танков Т-I и Т-II.

Гитлер обвинил во всех этих недостатках существующую систему снабжения армии и поэтому вскоре привлек к ее управлению доктора Фрица Тодта, своего главного строителя. Затем, в свойственной ему манере, Гитлер принял решение использовать все запасы имеющегося сырья, «не заботясь о будущем, как бы за счет последующих военных лет». Эти запасы можно будет пополнить, уверял он, как только вермахт захватит угольные и железорудные районы Нидерландов, Бельгии, Франции и Люксембурга.

Однако наступившие поздней осенью 1939 г. сильные туманы заставили Гитлера прислушаться к тому, что люфтваффе из-за этого будут не в состоянии оказать поддержку наземным войскам, столь необходимую для успеха кампании (очень хотелось бы поразмышлять о том, как бы все повернулось, если бы Гитлер все же начал свое вторжение тогда, а не на шесть месяцев позже). Затем фюрер отдал приказ составить план вторжения в нейтральную Голландию в середине января 1940 г. Очень странно, но и голландское, и бельгийское правительства получили предупреждение о планах Германии в отношении их стран от министерства иностранных дел Италии. Это произошло из-за того, что многие итальянцы, и особенно министр иностранных дел страны граф Чиано, очень нервничали и были возмущены тем, что Германия так быстро начала войну в Европе, напав в сентябре на Польшу. Итальянцы боялись, что английские военные корабли станут нападать на итальянские суда в Средиземном море. Информацию о возможном нападении на свою страну получил и голландский военный атташе в Берлине. Его предупредил об этом немецкий антифашист, полковник абвера (немецкой военной разведки) Ганс Остер. Затем, 10 января 1940 г., немецкий связной самолет, потерявшись в густом тумане, был вынужден сесть на бельгийской территории. Штабной офицер, находившийся на борту самолета, имел при себе план нападения на Голландию, который он попытался сжечь. Но бельгийские солдаты, довольно быстро прибывшие на место вынужденной посадки, успели спасти часть документов.

Парадоксально, но именно это событие стало причиной катастрофических неудач союзных армий. Предположив, что немецкое вторжение вот-вот начнется, дислоцированные на северо-востоке Франции союзные войска, в задачу которых входила оборона Бельгии, выступили к границе, тем самым выдав немцам планы союзников. Гитлер и Верховное главное командование вермахта, естественно, были вынуждены из-за всех этих событий пересмотреть свои стратегические планы. На смену им пришел гениальный план, составленный генерал-лейтенантом Эрихом фон Манштейном. Суть его состояла в том, чтобы нанести мощный танковый удар через Арденны и пробиться к французскому побережью, наступая в тылу английских и французских войск, готовящихся к немецкому наступлению на Бельгию. Все последующие отсрочки даты нападения только усыпили бдительность томящихся от безделья близ французской границы войск союзников. Многие солдаты и даже высокопоставленные офицеры министерства обороны, ответственные за планирование военных действий, пришли к мнению, что у Гитлера никогда не хватит смелости напасть на Францию.

Гросс-адмирал Редер, в отличие от командования сухопутных сил, полностью поддерживал агрессивную политику Гитлера. Он пошел даже дальше фюрера, предложив ему включить в свои планы вторжение в Норвегию, для того чтобы дать германским ВМС возможность нападать на английский флот с фланга. Редер также аргументировал свое предложение необходимостью захватить находящийся на севере Норвегии порт Нарвик, чтобы обезопасить поставки в Германию необходимой для немецкой военной промышленности шведской железной руды. Он устроил приезд в Германию Видкуна Квислинга, норвежского профашистского политического деятеля, для встречи с Гитлером, во время которой он помог Редеру убедить фюрера в том, насколько важна немецкая оккупация Норвегии. Квислинга тревожила существующая угроза англо-французской интервенции в Норвегии как часть операции по оказанию помощи финнам. А если бы англичане смогли обеспечить присутствие своих военно-морских сил на юге Норвегии, то они вообще смогли бы перекрыть все Балтийское море. У Гиммлера тоже были свои виды на Скандинавию в качестве места, где он мог бы набирать кадры для своих эсэсовских частей. И все же попытки нацистов внедриться в скандинавские страны были не столь успешны, как они ожидали.

Нацисты не знали, что Черчилль сначала хотел пойти намного дальше, чем просто перекрыть Балтийское море. Воинственно настроенный Первый лорд адмиралтейства вначале хотел вообще перенести весь ход войны на Балтику, послав туда надводный флот, но, к счастью для Королевских ВМС, эта операция была отменена. Черчилль также намеревался прекратить поставки шведской железной руды в Германию, проходившие через норвежский порт Нарвик, но Чемберлен и военный кабинет были категорически против нарушения норвежского нейтралитета.

Тогда Черчилль взял на себя строго рассчитанный риск. 16 февраля английский эсминец Cossack перехватил в норвежских водах немецкое судно Altmark, занимавшееся снабжением линкора Graf Spee, чтобы освободить находившихся на борту пленных матросов английского торгового флота. Знаменитая фраза одного матроса из абордажной команды: «Это – Королевские ВМС», – адресованная пленным англичанам, находившимся на борту немецкого корабля, привела в полный восторг широкую публику в Британии: люди терпели лишения, но им так не хватало драматичности войны. В ответ на это германские ВМС увеличили свое присутствие в открытом море. Но 22 февраля два немецких эсминца были атакованы немецкими же бомбардировщиками «Хейнкель-111», так как люфтваффе не были вовремя проинформированы о присутствии немецких военных судов в этом районе. Эсминцы получили серьезные повреждения и к тому же еще наскочили на мины. Оба судна затонули.

После этого инцидента немецкие суда были отозваны в свои гавани, однако совсем по другой причине. 1 марта Гитлер отдал приказ начать подготовку к вторжению в Данию и Норвегию – операции, которая требовала участия в ней всех имевшихся у немцев военных кораблей. Решение фюрера напасть на эти две страны встревожило командование сухопутных войск Германии и люфтваффе. Они считали, что перед ними уже поставлена и без того сложная задача по вторжению во Францию. Отвлечение на проведение операции в Норвегии могло обернуться для вермахта катастрофой. Особенно возмущался Геринг, но, правда, больше от ущемленного самолюбия. Он считал, что с ним не посоветовались должным образом.

7 марта Гитлер подписал соответствующую директиву. Дело принимало все более серьезный оборот, так как воздушная разведка доложила, что Королевские ВМС начали концентрировать свои силы в гавани Скапа-Флоу. Немцы решили, что англичане готовят высадку в Норвегии. Однако несколькими днями позже новости о заключении советско-финского мирного договора привели немецкое Верховное главное командование в замешательство. Даже командование военно-морского флота, больше всех настаивавшее на вторжении в Норвегию, теперь полагало, что напряженность спала, поскольку ни у Англии, ни у Франции не было больше предлога для высадки в Скандинавии. Но Гитлер и другие, включая гросс-адмирала Редера, посчитали, что подготовка к вторжению зашла уже так далеко, что оно все же должно состояться. Немецкая оккупация Норвегии стала бы очень эффективным способом оказывать давление на Швецию с целью продолжения поставок железной руды в Германию. Гитлеру также хотелось иметь морские базы, которые находились бы напротив восточного побережья Британии и обеспечивали доступ к северной Атлантике.

Одновременное вторжение в Норвегию (кодовое название «Везерюбунг-Норд») силами шести дивизий и в Данию (кодовое название «Везерюбунг-Зюйд») силами двух дивизий и одной моторизованной бригады было назначено на 9 апреля. Транспортные суда под охраной военных кораблей должны были высадить десант в нескольких пунктах одновременно, в том числе в Нарвике, Тронхейме и Бергене. Десятый авиакорпус люфтваффе должен был обеспечить высадку воздушного десанта в других районах страны, прежде всего в Осло. Копенгаген и семь других крупных городов Дании планировалось захватить ударом с суши и моря. Верховное главное командование вермахта подозревало, что немецкая армия участвует в гонке с английскими вооруженными силами относительно Норвегии, но, как выяснилось позже, немцы намного опередили англичан.

Чемберлен, не имея информации о немецких планах, после подписания советско-финского мирного договора отменил состояние боевой готовности англо-французского экспедиционного корпуса для Норвегии и Финляндии. Он сделал это по совету начальника Имперского генерального штаба генерала сэра Эдмунда Айронсайда. Чемберлен, боявшийся, что война может перекинуться на нейтральную Скандинавию, надеялся только на то, что пути Германии и Советского Союза теперь уж точно разойдутся. Но бездействие союзников и их трепетная вера в то, что они смогут вести эту войну в соответствии с правилами Лиги Наций, ни на кого не могло произвести большого впечатления.

Даладье, тогда еще занимавший пост премьер-министра Франции, выступал за более жесткую стратегию, правда, при условии, что все военные действия будут проходить вдали от территории Франции. Помимо идеи бомбардировать Баку и другие нефтепромыслы на Кавказе, которая привела Чемберлена в ужас, Даладье также предлагал оккупировать угольный бассейн в районе Петсамо на севере Финляндии, неподалеку от советской военно-морской базы в Мурманске. К тому же он очень настаивал на высадке десанта на побережье Норвегии и полном контроле над всей акваторией Северного моря, чтобы помешать поставкам шведской железной руды в Германию. Англичане, однако, подозревали, что таким образом Даладье хочет перенести войну в Скандинавию и уменьшить шансы немецкого вторжения во Францию. Они так считали потому, что Даладье, с другой стороны, упорно возражал против английского предложения сбросить с воздуха мины в Рейн и заблокировать судоходство по этой реке. Но 20 марта Даладье был вынужден подать в отставку с должности премьер-министра. Новым премьер-министром страны стал Поль Рейно, а Даладье вскоре занял пост военного министра.

Дрязги между союзниками относительно военных планов, противоречивших друг другу, привели тогда к потере столь ценного времени. Даладье заставил Рейно продолжить политику отказа от минирования Рейна, на чем так настаивали англичане. Они, однако, согласились с предложением французов заминировать воды вокруг Нарвика, что и было сделано 8 апреля. Черчилль хотел, чтобы войска для высадки в Норвегии были приведены в полную боевую готовность, он был уверен в том, что немцы немедленно отреагируют на действия союзников. Но Чемберлен занял крайне осторожную позицию.

Однако 7 апреля крупные силы немецкого военно-морского флота с десантом пехоты на борту вышли из немецкого порта Вильгельмсхафен в направлении Тронхейма и Нарвика на севере Норвегии, что стало полной неожиданностью для союзников. Линкоры Gneisenau и Scharnhorst шли в сопровождении тяжелого крейсера Admiral Hipper и четырнадцати эсминцев. Еще четыре группы немецких судов направились к норвежским портам, расположенным на юге страны.

Английская авиация обнаружила главную ударную группировку немецкого флота, идущую под командованием вице-адмирала Гюнтера Лютьенса. Королевские ВВС тут же атаковали немецкий флот, но не смогли записать на свой счет ни одного попадания. Флот обороны побережья Британии под командованием адмирала флота сэра Чарльза Форбса немедленно вышел в море из Скапа-Флоу, значительно отставая от немцев. Единственной силой в море, способной перехватить идущий на полных парах немецкий флот, был линейный крейсер Renown и группа эсминцев сопровождения, которые ставили мины в районе Нарвика. Один из этих эсминцев, Glowworm, обнаружив немецкий эсминец, погнался за ним, но Лютьенс тут же выслал Admiral Hipper, который потопил Glowworm в тот момент, когда английский эсминец попытался протаранить немецкий крейсер.

Командование Королевских ВМС, преисполненное решимости дать немцам бой, решило сосредоточить для такого сражения все свои силы и поэтому отдало приказ перегрузить всю пехоту на другие суда, готовящиеся к отплытию в Нарвик и Тронхейм. Однако английский флот уже не успевал перехватить ударную группировку немцев. Это дало Лютьенсу время, чтобы его эсминцы смогли подойти к Нарвику первыми, но здесь, на рассвете 9 апреля, немцы обнаружили Renown. Английский крейсер точным огнем в условиях волнения на море нанес большой урон Gneisenau и повредил Scharnhorst,заставив Лютьенса отступить, чтобы провести экстренный ремонт поврежденныхкораблей.

Однако немецкие эсминцы, потопив два небольших норвежских военных судна, все же смогли высадить десант и захватить Нарвик. В тот же день 9 апреля Admiral Hipper и сопровождающие его эсминцы высадили десант в Тронхейме, а еще один десант был высажен в Бергене. Парашютистами и двумя батальонами пехоты, доставленными на самолетах, был захвачен Ставангер. Но вот взять Осло оказалось не так просто, хотя командование немецкого флота и послало для выполнения этого задания новый тяжелый крейсер Bluecher и «карманный линкор» Luetzow (в прошлом носивший название Deutschland). Норвежская береговая артиллерия своим огнем потопила Bluecher,а Luetzow отошел, получив серьезные повреждения.

На следующее утро пять английских эсминцев смогли незаметно войти в фиорд у Нарвика. Сильный снегопад скрыл их от заслона немецких подводных лодок, патрулировавших в прибрежной зоне. В результате они смогли абсолютно неожиданно напасть на пять немецких эсминцев, которые в этот момент не спеша занимались дозаправкой топливом. Британцы успели потопить два вражеских эсминца до того, как тем на помощь подоспели немецкие эсминцы из соседних фиордов. Два английских эсминца были потоплены, а третий получил сильные повреждения. Не в состоянии вырваться из плотного кольца немецкого окружения, англичане держали оборону до 13 апреля, когда им на помощь подошел линкор Warspite и девять эсминцев, потопившие все находившиеся в фиорде немецкие суда.

В других сражениях, происходивших вдоль норвежского побережья, были потоплены немецкие крейсеры Koenigsberg и Karlsruhe. Первый потопили бомбардировщики с авианосца, а второй – английская подводная лодка. Получивший сильные повреждения Luetzow пришлось отбуксировать в Киль. Но частичные успехи Королевских ВМС не смогли предотвратить переброску более чем 100 тыс. немецких солдат и офицеров в Норвегию в течение апреля месяца.

Намного легче прошла для немцев оккупация Дании. Они смогли высадить войска в Копенгагене еще до того, как береговая артиллерия была поднята по тревоге. Правительству Дании пришлось принять условия, продиктованные из Берлина. Однако норвежцы отвергли любой намек на «мирную оккупацию» Германией. Король, сумевший эвакуироваться со всем правительством из Осло 9 апреля, объявил всеобщую мобилизацию. Хотя немецкие войска и смогли захватить многие военные базы во время своего первоначального молниеносного удара, они все же находились в изоляции, до тех пор пока не получили значительных подкреплений.

Из-за решения Королевских ВМС снять пехоту со своих кораблей 9 апреля, первые корабли союзников вышли в море на два дня позже. Ситуация также осложнялась тем, что нетерпеливый Черчилль, непрерывно меняя свои решения, постоянно вмешивался в оперативные вопросы, выводя из себя генерала Айронсайда и командование флота. Тем временем норвежские войска смело атаковали части 3-й немецкой горнострелковой дивизии. Немцы к этому времени уже надежно укрепились в Нарвике и Тронхейме, в связи с чем англо-французские войска пришлось высаживать на флангах. Атаковать в лоб захваченные немцами гавани посчитали слишком опасным мероприятием. И только 28 апреля английские войска, два батальона французского Иностранного легиона и польская пехотная бригада смогли высадиться в Норвегии. Они захватили Нарвик и разрушили порт, но полное превосходство люфтваффе в воздухе привело к тому, что все действия союзников с самого начала были обречены на неудачу. В следующем месяце вторжение Германии в страны Бенилюкса и Францию заставят союзников эвакуировать свои войска, вследствие чего норвежская армия будет вынуждена капитулировать.

Норвежская королевская семья и правительство страны отправятся в Англию, чтобы продолжить войну. Однако одержимость Редера Норвегией, которой он заразил и Гитлера, сослужила нацистской Германии не очень хорошую службу. На протяжении всего хода войны командование немецкой армии жаловалось, что в Норвегии приходилось держать слишком большое количество войск, которые можно бы было использовать на других фронтах. С точки зрения союзного командования, норвежская кампания обернулась для него полной катастрофой. Хотя Королевские ВМС потопили половину всех имевшихся у немцев эсминцев, совместная войсковая операция стала худшим примером взаимодействия различных родов войск. Многие английские военачальники также считали, что большой энтузиазм Черчилля, часто направляемый не в то русло, стал результатом его тайного желания вычеркнуть из памяти организованную им катастрофическую экспедицию в Дарданеллах во время Первой мировой войны. Ответственность за норвежскую катастрофу, как позднее признал в частной беседе сам Черчилль, больше лежала на нем, нежели на Чемберлене. Однако жестокая ирония политики состояла в том, что это поражение привело к замене Чемберлена Черчиллем на посту премьер-министра Великобритании.

На французской границе «ненастоящая война», или как ее называли французы drфle de guerre («странная война»), а немцы Sitzkrieg («сидячая война»), продлилась намного дольше, чем планировал Гитлер. Он был крайне низкого мнения о французской армии и не сомневался в том, что голландская армия вообще не окажет никакого сопротивления и сразу капитулирует. Все что нужно было фюреру – новый план военной кампании, взамен оказавшегося в руках бельгийцев и переданного союзникам. Большинству высокопоставленных армейских чинов не нравился смелый план генерала фон Манштейна, и они выступили против него. Но когда Манштейн, в конце концов, получил доступ к фюреру, то смог его убедить, что немецкое вторжение в Голландию и Бельгию заставит союзников перебросить свои силы с франко-бельгийской границы. А потом эти войска можно будет отрезать от основных сил противника броском через Арденны и реку Маас по направлению к устью реки Сомма и к Булони. Гитлер ухватился за этот план, так как ему нужен был удар наповал. Что характерно, впоследствии он всегда заявлял, что с самого начала это был исключительно его план.

Британский экспедиционный корпус силами четырех своих дивизий в октябре предыдущего года занял позиции во Франции на границе с Бельгией. К маю 1940 г. корпус был увеличен до десяти пехотных и одной танковой дивизий под командованием генерала лорда Горта. Несмотря на то, что под его командованием находились довольно крупные силы, он должен был подчиняться командующему французских сил на северо-востоке страны генералу Альфонсу Жоржу и крайне неуверенному в себе главнокомандующему французской армией генералу Морису Гамелену. Общего союзного командования, наподобие существовавшего во времена Первой мировой войны, создано не было.

Самой большой проблемой, с которой столкнулись Горт и Жорж, было упрямое нежелание Брюсселя нарушать нейтралитет Бельгии, несмотря на то, что бельгийское правительство знало о планах Германии вторгнуться в их страну. В связи с этим Горт и соседние с ним французские войска вынуждены были дождаться, когда немецкая армия все-таки вторгнется в Бельгию: только после этого могли бы выдвинуться навстречу противнику через франко-бельгийскую границу. Голландцы, сумевшие сохранить нейтралитет во время Первой мировой войны, были еще более решительно настроены не провоцировать Германию, вступая в союз с Францией или Бельгией. Одновременно с этим они не теряли надежды, что войска союзников придут на помощь их небольшой и плохо вооруженной армии, если война все же начнется. Великое Герцогство Люксембургское, хоть и относилось с симпатией к союзникам, решило, что в сложившейся ситуации оно сможет закрыть свои границы и в случае немецкого вторжения указать Германии на то, что она нарушает нейтралитет Люксембурга.

В военных планах французов имелся еще один роковой недостаток. Французская оборонительная «линия Мажино» тянулась в действительности только от границы со Швейцарией до самой южной точки границы с Бельгией, прямо напротив Арденн. Ни французам, ни англичанам не могло прийти в голову, что немцы попытаются нанести удар через Арденны, поскольку это была очень труднопроходимая местность. Бельгийцы предупредили французов о возможной опасности, но надменный Гамелен не обратил на это никакого внимания. Рейно, называвший Гамелена «философом без нервов», хотел отправить его в отставку, но Даладье, занимавший на тот момент пост военного министра, настоял, чтобы его оставили. Как видно из этого эпизода, паралич воли достигал самых верхних эшелонов власти.

Едва ли можно было скрыть отсутствие во Франции общественной поддержки продолжавшейся войны. Немецкие заявления о том, что это Англия втянула Францию в войну и теперь оставит наедине с Германией, возложив на нее всю тяжесть ведения войны, крайне отрицательно влияла на французов. Даже французский Генеральный штаб под руководством генерала Гамелена демонстрировал мало энтузиазма в отношении продолжения боевых действий. Абсолютно неадекватный жест в виде крайне ограниченного наступления французских войск в районе Саарбрюккена в сентябре 1939 г. был едва ли не оскорбителен для поляков.

Оборонительный менталитет Франции повлиял и на ее военных. Большая часть французских танковых подразделений, технически находившихся не в худшем состоянии, чем немецкие, была из рук вон плохо подготовлена к военным действиям. За исключением трех механизированных дивизий – четвертую, под командованием полковника Шарля де Голля, спешно сформировали перед самым вторжением – все французские танки были разбросаны между пехотными частями. Ни французские, ни английские войска не имели достаточного количества противотанковых орудий – английскую двухфунтовую пушку обычно называли «горохострелялкой», средства связи союзных войск были также крайне примитивны. В новой, мобильной войне полевые телефоны и наземные линии связи были уже почти бесполезны.

В плачевном состоянии находилась французская авиация. Еще во время чехословацкого кризиса генерал Вильмен предупреждал Даладье, что люфтваффе смогут очень быстро расправиться с его эскадрильями. С того времени французы, однако, смогли достичь крайне незначительных улучшений. Поэтому французы ожидали, что основную ношу в воздушной войне смогут взять на себя Королевские ВВС, но командующий истребительной авиацией Великобритании главный маршал авиации сэр Хью Даудинг категорически возражал против размещения британских самолетов на французской территории. Главной задачей английской истребительной авиации считалась защита Великобритании с воздуха, и к тому же французские аэродромы не имели эффективной системы противовоздушной обороны. В дополнение ни Королевские ВВС, ни французская авиация не были готовы к поддержке своих наземных войск. Союзники так и не усвоили этот урок польской кампании, да и многие другие: умение люфтваффе наносить упреждающие удары по аэродромам противника, а также способность немецкой армии, нанося внезапные танковые удары, полностью дезориентировать находящиеся в обороне войска.

После нескольких дополнительных задержек, происшедших из-за военной кампании в Норвегии и частично из-за прогнозов плохой погоды в последние несколько дней, была назначена окончательная дата немецкого вторжения в Западную Европу. «Днем Х» должна была стать пятница 10 мая. Гитлер, со свойственной ему скромностью, предсказал «величайшую победу в истории человечества».

Глава 6 Наступление на западе Май 1940 г.

В четверг, 9 мая 1940 г., на большей части Северной Европы выдался прекрасный весенний день. Военный корреспондент наблюдал за тем, как бельгийские солдаты сеяли анютины глазки возле своих казарм. Ходили слухи о близком немецком наступлении, поступали донесения о том, что немцы собирают понтонные мосты неподалеку от границы, но в Брюсселе категорически не обращали на это никакого внимания. Многие думали, что Гитлер собирается нанести следующий удар на юге Европы, на Балканах, а не на западе. Но в любом случае мало кому могла прийти в голову мысль, что он нападет на четыре страны – Голландию, Бельгию, Люксембург и Францию – одновременно.

В Париже жизнь шла своим чередом. Столица редко выглядела настолько прекрасной. Появилась листва на каштанах. Городские кафе были переполнены людьми. Песенка «J’attendrai» продолжала оставаться хитом сезона. На ипподроме Отей, как всегда, проходили скачки, а самые роскошные женщины города все так же толпились в гостинице «Риц». Однако самым заметным в жизни города стало присутствие на улицах большого количества солдат и офицеров. Генерал Гамелен только что снова разрешил отпуска для военных. По довольно любопытному совпадению Поль Рейно, премьер-министр Франции, подал утром того дня заявление президенту Альберу Лебрену о своей отставке, поскольку Даладье в очередной раз отказался уволить главнокомандующего французской армией.

В АнглииБи-Би-Си объявила в новостях о том, что вечером предыдущего дня тридцать три депутата-консерватора проголосовали против правительства Чемберлена в Палате общин после проведения напряженных дебатов относительно фиаско в Норвегии. Речь Лео Эмери, в которой он нападал на Чемберлена, оказалась фатальной для премьер-министра. Он закончил свое выступление словами Кромвеля, разогнавшего «Долгий парламент» в 1653 г.: «Я говорю: уйдите, оставьте нас. Уходите, ради Бога!». Парламент бурлил, депутаты кричали: «Уходи, уходи, уходи!». Потрясенный Чемберлен покинул помещение парламента, с трудом пытаясь скрыть переполнявшие его эмоции.

На протяжении всего четверга политики в Вестминстере и в клубе Сент-Джеймс либо полушепотом, либо на повышенных тонах обсуждали следующий шаг. Кто заменит Чемберлена на посту премьер-министра: Черчилль или министр иностранных дел лорд Галифакс? Для большинства консерваторов Эдуард Галифакс был абсолютно очевидным выбором. Многие все еще не доверяли Черчиллю, считая его опасным, даже беспринципным политиком. Однако и Чемберлен не сдавался. Он начал переговоры с лейбористской партией, предложив им создать коалицию, но те довольно резко ответили, что не готовы оказаться под руководством такого лидера, как он. Вечером того же дня он был вынужден взглянуть фактам в лицо и признать, что ему необходимо уйти в отставку. За день до начала немецкого наступления Англия оказалась в политическом тупике.

В Берлине Гитлер продиктовал завтрашнее обращение к войскам Западного фронта. Оно заканчивалось словами: «Сражение, которое начнется сегодня, решит судьбу немецкого народа на следующую тысячу лет». С приближением начала наступления фюрер становился все более уверенным, особенно после успеха норвежской кампании. Он предсказал, что Франция капитулирует через шесть недель после начала наступления. Однако больше всего его мысли будоражил план дерзкого планерного десанта немецкой армии на главную бельгийскую крепость Эбен-Эмаэль, расположенную неподалеку от голландской границы. Специальный поезд Гитлера Amerika отправился днем в новую ставку фюрера под названием Felsennest (Гнездо на утесе), расположенную в густых лесах Айфеля неподалеку от Арденн. В 21.00 во все группы армий было разослано кодовое слово «Данциг». Метеорологические прогнозы подтвердили, что погода на следующий день обеспечит великолепную видимость для люфтваффе. Секретность поддерживалась так тщательно, что после всех переносов даты наступления некоторые офицеры оказались вне своих частей, когда пришел приказ выступать.

На севере немецкая Восемнадцатая армия, занявшая позиции по обе стороны реки Рейн, была готова начать наступление на Голландию с нанесением главных ударов в направлении Амстердама и Роттердама. Одновременно немецкие войска должны были нанести удар севернее Тилбурга и Бреды в направлении морского побережья. Южнее Восемнадцатой армии дислоцировалась Шестая армия генерал-полковника Вальтера фон Рейхенау. Ее задачей был захват Антверпена и Брюсселя. Группа армий A под командованием генерал-полковника Рундштедта, в которую входили сорок четыре дивизии, располагала главными танковыми силами вермахта. Четвертая армия под командованием генерал-полковника Гюнтера фон Клюге должна была нанести удар по Бельгии в направлении городов Динан и Шарлеруа. Вторжение немецких армий в страны Бенилюкса с востока должно было заставить англо-французские войска срочно выдвинуться на север, на соединение с голландской и бельгийской армиями. В этот момент и должен был вступить в действие план Манштейна по окружению союзников. Двенадцатая армия генерал-полковника Вильгельма Листа должна была в этот момент начать наступление через северный Люксембург и бельгийские Арденны, переправиться через реку Маас к югу от Живе и неподалеку от Седана – места, где Франция потерпела катастрофическое поражение в 1870 г.

После переправы через реку Маас танковая группа под командованием генерала кавалерии Эвальда фон Клейста должна была наступать в направлении Амьена, Аббевиля и устья Соммы. Таким способом немцы намеревались отрезать от основных сил Британский экспедиционный корпус, французские Седьмую, Первую и Девятую армии. Одновременно с этим немецкая Шестнадцатая армия должна была наступать через южную часть Люксембурга, чтобы прикрыть уязвимый левый фланг Клейста. Группа армий C под командованием генерал-полковника Вильгельма фон Лееба в составе двух армий, должна была сохранять давление на «линию Мажино» в южной части Западного фронта, чтобы французы не смогли перебросить отсюда на север часть сил в помощь своим войскам, попавшим в «мешок» во Фландрии.

План «удара слева» Манштейна стал зеркальным отражением немецкого плана «удара справа» Шлиффена, реализованного немецкой армией в 1914 г. – а именно повторения такого удара и ожидали французы. Руководитель абвера адмирал Вильгельм Канарис провел весьма успешную кампанию дезинформации, распространив в Бельгии и других странах слухи о том, что именно так немцы и собираются поступить. Манштейн был уверен, что Гамелен пошлет большую часть своих моторизованных войск в Бельгию, потому что французы подтянули их к бельгийской границе сразу, как только им в руки попал – после аварии немецкого самолета связи – тот злополучный план. Впоследствии многие высокопоставленные офицеры союзных армий полагали, что эта авария самолета на самом деле была подстроенной немцами ловушкой. Но это был действительно несчастный случай, что подтверждает неописуемая ярость Гитлера, когда он узнал о происшедшем. Кроме всего прочего, план Манштейна завлечь силы союзников в Бельгию сработал еще по одной причине: генерал Гамелен, подобно многим своим соотечественникам, предпочитал вести боевые действия на территории Бельгии, а не во французской части Фландрии, где в результате ожесточенных боев времен Первой мировой войны произошли колоссальные разрушения.

Гитлер также настаивал на активном участии в будущей кампании воздушно-десантных войск и подразделений диверсантов. Еще в октябре предыдущего года он вызвал к себе в рейхсканцелярию генерал-лейтенанта Курта Штудента и приказал ему начать формирование специальных отрядов для захвата крепости Эбен-Эмаэль и основных мостов через Альберт-канал, которые Гитлер планировал захватить посредством высадки десанта на планерах. Часть немецких диверсантов из полка «Бранденбург», переодетых в голландскую военную форму, должна были захватить все мосты в Люксембурге, в то время как другие должны были попасть в Люксембург под видом туристов еще до начала вторжения. Но главной десантной операцией кампании должна была стать высадка парашютистов 7-й и 22-й воздушно-десантных дивизий под командованием генерал-майора графа Ганса фон Шпонека на три аэродрома, расположенных в районе Гааги. Их целью был захват города, а также пленение голландского правительства и членов королевской семьи.

Немцы наделали много шума, распространяя различные слухи о том, что свои основные силы они сосредоточили против Бельгии и Голландии, о том, что планируется наступление на «линию Мажино» и даже о том, что можно обойти ее с юга, нарушив нейтралитет Швейцарии. Гамелен был уверен, что именно Бельгия и Голландия станут направлением главного удара немецкой армии. Он не обращал никакого внимания на участок фронта в Арденнах, полагая, что эта труднопроходимая холмистая местность является практически недоступной для продвижения крупных воинских соединений. Однако имевшиеся там дороги, а также лесные тропы оказались достаточно широкими для прохода немецких танков, в то время как листва густых арденнских лесов обеспечила группе Клейста идеальную маскировку.

Специалист по воздушной фоторазведке, прикомандированный к штабу генерал-полковника Рундштедта, уверил генерала в том, что оборонительные позиции французов на реке Маас абсолютно не готовы. В отличие от люфтваффе, которые постоянно проводили фоторазведку оборонительных позиций союзников, французская авиация отказывалась посылать свои самолеты на немецкую территорию. Но собственная разведка Гамелена – Второе бюро – смогла получить невероятно точные данные о планах немецкого наступления. Они обнаружили основную массу немецких танковых дивизий в Айфеле, непосредственно за Арденнами, а также узнали, что немцев интересуют возможные маршруты передвижения между Седаном и Аббевилем. Французский военный атташе в Берне, получив информацию от очень опытной разведслужбы Швейцарии, 30 апреля предупредил штаб Гамелена, что немецкая армия начнет наступление между 8 и 10 мая, и что именно Седан будет находиться на острие их главного удара.

Гамелен и другие высокопоставленные французские военачальники, однако, все еще не верили в надвигающуюся угрозу. «Франция – это не Польша», – так они тогда заявляли. Генерал Шарль Юнцер, чья Вторая армия отвечала за сектор обороны в районе Седана, имел на этом участке фронта всего три второсортных дивизии. Он хорошо знал, как плохо были подготовлены его резервисты, насколько низок был их боевой дух. Юнцер умолял Гамелена выделить ему еще четыре дивизии, так как его оборона была слишком слаба, но Гамелен ему в этом отказал. Однако некоторые донесения того времени указывают на полную халатность самого Юнцера и говорят о том, что генерал Андре Корап, командующий соседней Девятой армии, гораздо лучше осознавал надвигающуюся опасность. Но в любом случае даже амбразуры железобетонных укреплений на реке Маас, построенных гражданскими подрядчиками, смотрели не туда, куда надо. Минные поля и заграждения из колючей проволоки были крайне малоэффективными, а предложение устроить завалы из деревьев на лесных дорогах на восточном берегу реки было отвергнуто, так как они помешали бы возможному наступлению французской кавалерии.

Ранним утром в пятницу 10 мая весть о немецком вторжении дошла до Брюсселя. По всему городу начали звонить телефоны. Полицейские бегали от гостиницы к гостинице, приказывая ночным портье будить всех военных, которые ночевали в их гостинице. Отовсюду выбегали офицеры, еще натягивающие свои мундиры, в поисках любого транспорта, чтобы вернуться в свои полки и штабы. На рассвете в небе появились самолеты люфтваффе. У бельгийских истребителей, устаревших бипланов, поднявшихся в воздух на перехват, не было ни одного шанса в бою с немецкими самолетами. Мирное население Брюсселя было в то утро разбужено стрельбой зениток.

Донесения о продвижении вражеских войск также поступили ранним утром и в штаб Гамелена, но их проигнорировали, посчитав преувеличенными, после большого количества ложных тревог. Главнокомандующего не будили до 6.30 утра. Его огромный Генеральный штаб, расположенный в средневековой крепости Венсенн на восточной окраине Парижа, находился далеко от поля боя, но близко к центру власти. Гамелен был скорее политиком, чем воином, и умел отстаивать свои позиции в поистине византийской атмосфере Третьей республики. В отличие от занимавшего крайне правые позиции генерала Максима Вейгана, которого он сменил на посту главнокомандующего французской армией в 1935 г., ловкий Гамелен сумел избежать репутации человека антиреспубликанских взглядов.

Еще будучи талантливым молодым офицером генштаба, Гамелен прославился разработкой плана битвы на Марне в 1914 г. Теперь же он был невысоким привередливым человеком шестидесяти восьми лет в безупречно сшитых бриджах. Многие обращали внимание на его очень слабое, почти безвольное рукопожатие. Он любил наслаждаться утонченной атмосферой обсуждения вопросов искусства, философии, литературы и других интеллектуальных тем со своими любимыми штабными офицерами, словно играя в какой-нибудь французской пьесе из жизни высшего общества, доступной пониманию немногих и напрочь оторванной от реальной жизни. Поскольку Гамелен не верил в радиосвязь и не имел таковой, приказ о подготовке выступления в Бельгию был передан по телефону. Главнокомандующий французской армией в то утро источал абсолютную уверенность в том, что вот теперь немцы действительно попались. Один штабной офицер потом вспоминал, как Гамелен, напевая какой-то военный марш, бодрым шагом ходил туда-сюда по коридору.

Известие о вторжении дошло также до Лондона. Один из членов кабинета министров отправился в шесть часов утра в адмиралтейство, чтобы встретиться с Уинстоном Черчиллем, и нашел его курящим сигару и одновременно жующим яичницу с беконом. Черчилль уже в шесть утра сидел и ждал результатов переговоров Чемберлена с различными политическими деятелями. Чемберлен, раз уж ему предстояло уйти в отставку, хотел, так же как и король, и многие политические гранды консервативной партии, чтобы его на посту премьер-министра заменил лорд Галифакс. Но Галифакс, обладающий глубоким чувством долга, понимал, что из Черчилля выйдет лучший военный лидер, чем он, и поэтому отказался от поста премьер-министра. В общем, драма политических перемен в Англии в тот день затмила собой более серьезные события, происходившие по другую сторону Ла-Манша.

В соответствии с планом Гамелена, Седьмая армия генерала Анри Жиро, занимавшая левый фланг, должна была стремительно двинуться вдоль побережья, минуя Антверпен, чтобы соединиться с частями голландской армии в районе города Бреда. Это дополнение к плану вступления основных французских сил в страны Бенилюкса станет одним из главных элементов той катастрофы, которая вскоре постигнет союзные войска, поскольку Седьмая армия была единственным резервом Гамелена на северо-востоке Франции. Голландцы, с другой стороны, ожидали гораздо более существенной помощи, но это было уж слишком оптимистично с их стороны, после того как они отказались координировать свои военные планы с силами союзников, а также принимая во внимание то расстояние, которое предстояло преодолеть союзным войскам от французской границы.

В соответствии с так называемым планом D, разработанным Гамеленом, бельгийские войска в количестве двадцати двух дивизий должны были занять оборону по реке Дейле от Антверпена до Лувена. Британский экспедиционный корпус в составе девяти пехотных и одной танковой дивизии должен был соединиться с бельгийскими войсками и занять оборону по реке Дейле восточнее Брюсселя, от Лувена до Вавра. На южном фланге Британского экспедиционного корпуса Первая французская армия генерала Жоржа Бланшара должна была закрыть брешь между Вавром и Намюром, в то время как Девятая армия генерала Корапа должна была занять оборону по реке Маас, к югу от Намюра, до участка западнее Седана. Так вот, немцы знали каждую деталь всех этих планов союзников, поскольку с легкостью раскрыли все шифры французской армии.

Гамелен посчитал, что бельгийские войска, оборонявшие Альберт-канал от Антверпена до Маастрихта, будут в состоянии сдерживать немцев, до того как подойдут силы союзников и займут заранее подготовленные для них позиции. На бумаге план обороны по реке Дейле выглядел более или менее удовлетворительно, но в действительности он совершенно не учитывал ту стремительность, целеустремленность и маскировку, с какими осуществлял свои операции вермахт. Уроки польской кампании так и не были усвоены.

Люфтваффе, как и прежде, нанесли на рассвете упреждающие удары по аэродромам в Голландии, Бельгии и Франции. «Мессершмитты» безнаказанно расстреливали на аэродромах стоящие в ряд французские самолеты. Польские летчики пришли в ужас от «французского безразличия» и полного отсутствия желания вступать в бой с противником. Эскадрильи Королевских ВВС смогли быстро подняться в воздух, но, оказавшись в небе, абсолютно не имели представления, куда лететь. Без радаров наземная служба поддержки была практически бесполезной. Но даже в таких условиях в первый день немецкого наступления английские «харрикейны» смогли сбить более тридцати немецких бомбардировщиков. Так получилось потому, что им не пришлось сражаться с истребителями сопровождения – немцы в тот день их не выслали. Однако люфтваффе больше никогда не повторят такую ошибку.

Самыми храбрыми в тот день оказались пилоты устаревших английских легких бомбардировщиков «фэйри бэттл», которых послали атаковать колонну немецких войск, наступавших через Люксембург. Тихоходные и слабо вооруженные, они были легкой добычей для немецких истребителей и очень уязвимыми для огня зенитной артиллерии. Тринадцать из тридцати двух самолетов, вылетевших на это задание, были сбиты, а все остальные получили повреждения. Французы потеряли в первый день немецкого наступления пятьдесят шесть самолетов из 879, а Королевские ВВС – сорок девять из 384. Голландские ВВС потеряли утром того дня половину своих самолетов. Но битва в воздухе ни в коем случае не была односторонним избиением. Люфтваффе потеряли 126 машин, большинство из которых были транспортные «Юнкерс» Ю-52.

Основной удар люфтваффе нанесли по Голландии в надежде быстро вывести ее из войны, а также с целью укрепить впечатление, что направление главного удара немецких войск – именно здесь, на севере. Все это было частью тактического плана по заманиванию мобильных сил Гамелена в ловушку, позднее названного военным аналитиком Бэзилом Лидделом Гартом «плащ матадора».

Новым словом в развитии военного дела стала высадка десанта транспортными самолетами «Юнкерс» Ю-52, летевшими в сопровождении «мессершмиттов». Однако осуществление главной цели операции – захват Гааги подразделениями 7-й и 22-й воздушно-десантных дивизий – с треском провалилось. Большое количество тихоходных транспортников было сбито по пути к цели, и только меньше половины десантников смогли добраться до трех аэродромов, расположенных вокруг Гааги. Подразделения голландских войск оказали немецким парашютистам яростное сопротивление, и те понесли серьезные потери, а в это время голландское правительство и королевская семья смогли покинуть город. Другим подразделениям из состава этих двух немецких дивизий все же удалось захватить аэродром в Ваалхафене неподалеку от Роттердама, а также ряд важных мостов. Но на востоке голландские войска среагировали очень быстро и взорвали все мосты вокруг Маастрихта, до того как их смогли захватить переодетые в голландскую форму немецкие диверсанты.

Говорили, что Гитлер, находившийся в своей ставке в Фельзеннесте, заплакал от радости, когда узнал о том, что союзники начали переброску своих войск в бельгийскую ловушку. Он также пришел в полный восторг, узнав, что десантный отряд на планерах сумел приземлиться точно у крепостного рва крепости Эбен-Эмаэль, расположенной в месте слияния реки Маас и Альберт-канала. Находившийся в крепости крупный гарнизон попал в ловушку, в которой немецким парашютистам удалось его удержать до подхода частей Шестой армии вечером следующего дня. Другие подразделения десантников захватили мосты через Альберт-канал, и немецкие войска быстро прорвали первую линию обороны бельгийских войск. Даже при том, что главная десантная операция в Гааге потерпела неудачу, высадка немецких парашютистов в глубине голландской территории породила страшную панику и суматоху. Пошли невероятные слухи о парашютистах, якобы переодетых в монахинь, о сброшенных отравленных конфетах для детей и о «пятой колонне», подающей немцам сигналы с чердаков. Похожие слухи вскоре распространятся в Бельгии, Франции, а затем и в Англии.

В тот же день, 10 мая, в Лондоне прошли по крайней мере три заседания военного кабинета. Вначале Чемберлен, пытаясь удержаться на посту премьер-министра, настаивал на том, что пока по другую сторону Ла-Манша идет битва, менять правительство нельзя. Когда же лейбористы отказали ему в поддержке, Чемберлену стало ясно, что у него уже нет другого выхода, кроме как подать в отставку. Галифакс вновь отказался от поста премьер-министра, после чего Чемберлену пришлось ехать в Букингемский дворец, где он посоветовал королю Георгу VІ назначить главой правительства Черчилля. Иного выбора и не было у короля, расстроенного отказом своего друга Галифакса возглавить кабинет.

После того как Черчилль был утвержден в должности премьер-министра, он, не теряя времени, переключил все свое внимание на ход войны и вступление Британского экспедиционного корпуса в Бельгию. 12-й Королевский уланский полк на бронетранспортерах вступил туда первым в 10.20 – в качестве головного дозора. Большинство других английских частей и соединений вошло в Бельгию на протяжении дня 10 мая. Головная колонна 3-й дивизии была остановлена еще ничего не знающим о немецком вторжении бельгийским пограничником, который потребовал у англичан «разрешение на въезд в Бельгию». Английский военный грузовик просто снес пограничный шлагбаум. Почти все дороги Бельгии были заполнены колоннами военной техники, направляющейся на север к оборонительной линии, проходящей по реке Дейле. Первыми до нее добрался 12-й уланский полк в 18.00.

То, что люфтваффе вначале нанесли свой удар по аэродромам, а затем по Голландии, уберегло войска союзников, продвигающиеся по Бельгии, от нападений с воздуха. Французская армия намного отстала от англичан. Многие французские части смогли выступить только к вечеру. Это запаздывание усугубилось тем, что дороги очень быстро оказались забитыми беженцами, двигающимися в противоположном направлении. С другой стороны французская Седьмая армия очень быстро продвигалась вдоль побережья Ла-Манша по направлению к Антверпену, но вскоре, когда она достигла юга Голландии, ее части подверглись ожесточенным атакам люфтваффе.

В этот жаркий день вдоль всех дорог из многочисленных кафе выходили бельгийцы, чтобы предложить марширующим солдатам, изнывающим от жары, кружку холодного пива. Эти щедрые подношения были не по душе офицерам и сержантам. Некоторые английские подразделения проехали через Брюссель уже в сумерках. «Бельгийцы на улицах приветствовали англичан, – писал один из очевидцев тех событий, – и солдаты в грузовиках и бронетранспортерах тоже махали им руками. У всех солдат была сирень для маскировки: на шлемах, в дулах винтовок, на маскировочных сетках. Они все улыбались и показывали бельгийцам поднятый вверх большой палец руки – жест, который поначалу поверг бельгийцев в шок, так как в Бельгии он имел очень грубое значение, но который, как они вскоре поняли, означал у британцев знак веселой уверенности. Это было великолепное зрелище, которое могло вызвать слезы на глазах. Было интересно наблюдать, как эта военная махина двигалась вперед во всей своей силе, эффектно, спокойно, с английскими военными полицейскими, регулирующими ее движение на каждом перекрестке, как будто они регулировали движение транспорта в час пик в Лондоне».

Однако исход великой битвы решался в это время далеко на юго-востоке, в Арденнах, силами Группы армий А генерала Рундштедта. Огромные колонны его войск скрытно двигались через густые леса Арденн, укрывающие их от авиации союзников. В небе постоянно находились «мессершмитты» прикрытия, готовые в любой момент атаковать любой вражеский бомбардировщик или самолет-разведчик, появившийся над этим районом. Любой грузовик или танк, вышедший из строя, сталкивали с дороги. Нужно было строго придерживаться графика движения войск и, несмотря на страхи многих штабных офицеров, система сработала намного лучше, чем того ожидали. Все машины танковой группы Клейста были помечены буквой «К», написанной мелом спереди и сзади, что давало им абсолютный приоритет в движении. Пехотинцы на марше и все другие транспортные средства должны были уступать им дорогу.

В 4.30 генерал танковых войск Гейнц Гудериан, командир XIX корпуса, был в частях 1-й танковой дивизии, когда она пересекла границу Люксембурга. Диверсанты из полка «Бранденбург» уже захватили некоторые важные перекрестки дорог и мосты. Люксембургские жандармы, перед тем, как их взяли в плен, только и смогли указать солдатам вермахта, что они нарушили нейтралитет их страны. Великий герцог Люксембургский с семьей едва успел ускользнуть из рук немецких диверсантов, не узнавших его.

К северу XLI танковый корпус наступал в направлении города Монтерме на реке Маас. А справа от него, еще дальше к северу, XV танковый корпус под командованием генерала танковых войск Германа Гота продвигался к городу Динан. В авангарде корпуса наступала 7-я танковая дивизия генерал-майора Эрвина Роммеля. Однако несколько танковых дивизий, к ужасу Гудериана и Гота и глубокой озабоченности Клейста, вынуждены были сильно замедлить свое продвижение вперед из-за взорванных бельгийскими саперами мостов.

11 мая, с первыми лучами солнца, 7-я дивизия Роммеля вместе с частями 5-й танковой дивизии, наступающими сзади и справа от него, совершила еще один бросок и дошла до реки Урт. Французский кавалерийский заслон едва успел взорвать мост перед тем, как подошли немецкие танки, и после недолгой перестрелки отступил. Однако инженерные подразделения дивизии быстро возвели понтонный мост, и немецкое наступление в сторону Мааса продолжилось. Роммель обратил внимание на то, что во время столкновений его дивизии с французами немцы быстро брали верх, если сразу открывали огонь из всех видов оружия.

На юге XLI танковый корпус генерал-лейтенанта Георга Ханса Райнхардта, наступающий на Бастонь и дальше на Монтерме, вынужден был приостановить движение: путь ему пересекли части Гудериана. В XIXкорпусе Гудериана тоже имели место хаос и путаница, отчасти вызванные противоречивыми приказаниями. Французский кавалерийский заслон, в состав которого, кроме кавалеристов, входили легкие танки, также находился в состоянии замешательства. Несмотря на то, что немецкое наступление в направлении на Маас уже ясно обозначилось, французская авиация не совершила еще ни одного боевого вылета. Королевские ВВС выслали восемь «фэйри бэттлов». Семь из них были сбиты огнем зенитной артиллерии.

Авиация союзников, атаковавшая мосты у Маастрихта и на Альберт-канале к северо-западу, также понесла большие потери, но все попытки уничтожить мосты оказались тщетными и запоздалыми. Немецкая Восемнадцатая армия к этому времени уже далеко продвинулась в глубь территории Голландии, а сопротивление голландских войск таяло на глазах. Шестая армия Рейхенау также успела переправиться через Альберт-канал и обошла Льеж, один ее корпус наступал на Антверпен.

Британский экспедиционный корпус, занявший к этому моменту позиции вдоль слишком узкой реки Дейле, и подразделения французских войск, направляющиеся к своим позициям, почти не подвергались ударам люфтваффе. Это стало беспокоить наиболее сообразительных офицеров, заподозривших, что их заманивают в ловушку. Однако самую большую обеспокоенность вызывало очень медленное продвижение французской Первой армии: ее тормозило большое количество беженцев-бельгийцев на дорогах. И судя по то тем сценам, которые можно было наблюдать в Брюсселе, беженцев должно было стать намного больше. «Они шли пешком, ехали на машинах, на повозках, даже на ослах, их везли в инвалидных колясках и даже на тачках. Молодые люди на велосипедах, старики, грудные дети, крестьянки, повязавшие голову платком, едущие на деревенских телегах, нагруженных доверху матрасами, мебелью, горшками. Длинная вереница монахинь с красными от пота лицами под белыми чепчиками поднимала целый столб пыли своими длинными серыми одеяниями… Железнодорожные станции были похожи на рисунки времен революции в России: спящие на полу, сидящие у стен усталые люди, женщины с вопящими младенцами, бледные и вконец утомленные мужчины».

12 мая газетные статьи и в Париже, и в Лондоне создавали впечатление, что немецкое наступление было остановлено. Заголовок в Sunday Chronicle гласил: «Отчаяние в Берлине». Но к этому моменту немецкая армия уже прошла всю Голландию и вышла к морю. Остатки голландских войск отступили в район треугольника Амстердам—Утрехт—Роттердам. Седьмая французская армия генерала Жиро, добравшись, наконец, до юга Голландии, несла большие потери от сильных атак люфтваффе.

В Бельгии кавалерийский корпус генерала Рене Приу, идущий в авангарде так сильно запоздавшей Первой армии, сумел отбить атаку слишком растянувшихся немецких танковых частей на участке реки Дейле. Но вновь авиация союзников, пытаясь разбомбить мосты и нанести удар по наступающим колоннам немцев, понесла тяжелые потери под огнем немецких счетверенных 20-миллимитровых зенитных установок.

К легкому раздражению немецких солдат, в этот момент пытавшихся с боями форсировать реку Маас, немецкие информационные агентства сообщали только о боях в Голландии и северной Бельгии. Почти ничего не сообщалось о боях на главном направлении удара на юге. Это было частью специального плана, чтобы отвлечь внимание союзников от участков фронта у Седана и Динана. Гамелен до сих пор отказывался признать существование угрозы в районе верхнего течения Мааса, несмотря на несколько уже полученных предупреждений о нависшей опасности. Однако генерал Альфонс Жорж, командующий Северо-восточным фронтом, старый генерал с печальным лицом, вызывавший восхищении у Черчилля, вмешался в ход событий и предоставил максимально возможное прикрытие с воздуха участку обороны генерала Юнцера в районе Седана. Гамелен ненавидел Жоржа, который так никогда и не смог полностью оправиться от тяжелого ранения в грудь – его тяжело ранил убийца, совершивший в 1934 г. покушение на короля Югославии Александра.

Положение дел также осложнялось запутанной иерархией командования во французской армии – эту сложную иерархию придумал Гамелен, стремившийся ослабить позиции своего заместителя Жоржа. Но даже генерал Жорж слишком поздно среагировал на немецкую угрозу. Французские соединения к северо-востоку от реки Маас были вынуждены отступить за реку, причем некоторые просто беспорядочно бежали. 1-я танковая дивизия Гудериана вошла в Седан почти без боя. Отступающие французские войска, по крайней мере, смогли взорвать мосты в районе Седана, но немецкие инженерные подразделения тут же продемонстрировали свое умение и необыкновенную быстроту при наведении понтонных переправ.

Во второй половине того же дня 7-я танковая дивизия Роммеля дошла до города Динан в нижнем течении Мааса. Хотя бельгийский арьергард и успел взорвать главный мост через реку, пехотинцы из 5-й танковой дивизии обнаружили старую плотину близ деревни У. Ночью, под прикрытием повисшего над рекой густого тумана, несколько рот немецких пехотинцев форсировали реку и захватили плацдарм на другом берегу. Девятая армия генерала Корапа не смогла вовремя подтянуть войска для обороны этого участка фронта.

13 мая солдаты Роммеля начали переправу через Маас еще в двух местах, но попали под сильный огонь с хорошо укрепленных французских позиций. Роммель лично отправился к месту переправы в своем четырехосном бронеавтомобиле, чтобы оценить ситуацию. Обнаружив, что у танков на этом участке не оказалось снарядов дымовой завесы, он отдал приказ поджечь несколько домов выше по течению. Затем подтянул более тяжелые танки Т-IV, которые должны были прикрыть своим огнем переправу пехоты через реку в резиновых лодках. «Как только первые лодки были спущены на воду, вокруг нас разверзся настоящий ад, – писал офицер разведывательного батальона немецкой 7-й танковой дивизии. – Огонь снайперов и тяжелой артиллерии обрушился на беззащитных солдат в лодках. Мы попытались огнем наших танков и артиллерии нейтрализовать противника, но его позиции были слишком хорошо укреплены. Атака пехоты захлебнулась».

Этот день положил начало легенде о Роммеле. Его офицерам казалось, что он был повсюду: он взбирался на танки, чтобы корректировать огонь, он был среди разведчиков, он сам форсировал реку. Его энергия и отвага поддерживали боевой дух солдат в тот самый момент, когда казалось, что атака вот-вот захлебнется. В какой-то момент он даже взял на себя командование пехотным батальоном на вражеском берегу реки, когда перед его позициями появились французские танки. Возможно, это всего лишь часть легенды, но он приказал своим солдатам, у которых не было никаких противотанковых средств, стрелять по танкам сигнальными ракетами. Французские танкисты, подумав, что это бронебойные снаряды, поспешно отступили. Немцы понесли в этом бою тяжелые потери, но к вечеру Роммелю все же удалось захватить два плацдарма на другом берегу реки: один у деревни У, другой неподалеку от перекрестка дорог рядом с Динаном. Ночью немецкие саперы навели понтонные мосты через реку, и танки пошли вперед.

Гудериан, готовивший в это время свои переправы выше и ниже Седана, разругался со своим начальником, генерал-полковником фон Клейстом. Гудериан взял на себя риск и через голову командующего убедил люфтваффе поддержать свой план с помощью массированных бомбардировок, в которых были задействованы главные силы II и VIII воздушных корпусов. VIIIкорпусом командовал генерал-майор Вольфрам фон Рихтгофен, младший двоюродный брат известнейшего аса Первой мировой войны по прозвищу «Красный барон», а также бывший командир немецкого легиона «Кондор», уничтожившего испанский город Гернику. Именно «штукасы» (пикирующие бомбардировщики «юнкерс» Ю-87) Рихтгофена с ужасным воем сирены, получившей название «иерихонская труба», сломили боевой дух французских войск, оборонявших район Седана.

Непостижимо, но французская артиллерия, перед которой было сосредоточено много немецких грузовиков и солдат, представлявших собой отличную цель, получила приказ ограничить огонь ради экономии боеприпасов. Командир французской дивизии, занимавшей здесь оборону, счел, что немцам понадобится еще как минимум два дня, чтобы подтянуть свою полевую артиллерию, и только потом они смогут начать форсирование реки. Он все еще не понял, что именно «штукасы» уже стали летающей артиллерией немецких танковых клиньев. Они атаковали позиции его артиллерии с невероятной точностью. В то время как Седан был охвачен огнем в результате ожесточенного артиллерийского обстрела и массированных налетов авиации, немецкие пехотинцы под сильным огнем противника бросились форсировать реку на надувных лодках. Они понесли большие потери, но в конце концов немецкие саперы, сумев переправиться первыми, уничтожили бетонированные доты французов, используя огнеметы и мощные заряды взрывчатки.

С наступлением сумерек среди перепуганных французских резервистов пошел абсолютно дикий слух о том, что немецкие танки уже переправились на французский берег реки, и вот-вот отрежут их от основных частей французской армии. Связь между частями была прервана в результате многочасовых бомбежек, порвавших почти все провода полевых телефонов. Первой начала отступать французская артиллерия, а за ней и сам командир дивизии со своим штабом. Верх в дивизии одержал принцип sauve qui peut («спасайся, кто может»). Склады тех самых боеприпасов, которые еще вчера не давали артиллеристам в целях экономии, попали в руки немцев без боя. Пожилые резервисты, которым приклеили прозвище «крокодилы», прошедшие Первую мировую войну, вовсе не желали погибнуть, как они считали, в бессмысленном и неравном бою. Антивоенная пропаганда французских коммунистов также сыграла свою роль, но самой эффективной все же была немецкая пропаганда, утверждавшая, что это англичане втянули французов в войну. Заверения, данные Рейно в марте английскому правительству, что Франция никогда не пойдет на сепаратный мир с Германией, только усилило подозрения в отношении англичан.

Французских генералов, живших воспоминаниями о своей великой победе в 1918 г., ход событий застал врасплох. Генерал Гамелен во время своего визита в тот день в штаб генерала Жоржа все еще продолжал считать, будто главный удар немецкая армия нанесет в Бельгии. И только к вечеру он узнал о том, что немецкие войска уже форсировали реку Маас. Он отдал приказ Второй армии генерала Юнцера начать контрнаступление, но пока генерал передислоцировал свои войска, было уже слишком поздно начинать контрнаступление, можно было только атаковать противника на отдельных разрозненных участках.

В любом случае Юнцер не сумел разгадать замыслы Гудериана. Он считал, что целью немецкого прорыва будет «линия Мажино», то есть Гудериан намеревался, как полагал Юнцер, нанести удар на юг и обойти «линию Мажино» сзади. В результате он начал укреплять свой правый фланг, в то время как Гудериан нанес удар по его более слабому левому флангу. Падение Седана, с его эхом капитуляции Наполеона III перед прусскими войсками в 1870 г., повергло в ужас командование французской армии. Ранним утром следующего дня, 14 мая, в штаб генерала Жоржа прибыл генерал Думенк в сопровождении своего адъютанта капитана Андре Бофра. «В штабе царила атмосфера, как на похоронах, – писал позднее Бофр. – Наш фронт у Седана рухнул! – сказал Жорж собравшимся офицерам. – Там полный крах». После чего измученный генерал рухнул на стул и расплакался.

После того как немецкая армия захватила три плацдарма: в районах Седана, Динана и самый маленький – между ними, у Монтерме, где XLI танковый корпус под командованием генерала Райнхардта после тяжелых боев начал догонять другие немецкие части, – в обороне французской армии образовалась брешь протяженностью почти 80 км. Если бы французское командование реагировало быстрее, то оно поначалу имело неплохие шансы разгромить прорвавшиеся немецкие войска. На участке фронта у города Седан командир 55-й дивизии генерал Пьер Лафонтен уже получил подкрепление в виде двух пехотных полков и двух батальонов легких танков, но и после этого он еще девять часов тянул с приказом на контрнаступление. Танковые батальоны застряли на дороге, забитой бегущими солдатами 51-й дивизии. На протяжении всей ночи немцы не теряли времени и смогли переправить через Маас еще больше танков. В конце концов, ранним утром французские танки все же пошли в атаку, но большинство из них было подбито. Тем временем паника, охватившая 51-ю дивизию, распространилась и на соседние части.

Авиация союзников в то утро выслала 152 бомбардировщика и 250 истребителей, чтобы уничтожить понтонные переправы через Маас. Но цели оказались слишком мелкими, и поэтому попасть в них было трудно, небо кишело истребителями люфтваффе, а немецкая зенитная артиллерия вела убийственный огонь по самолетам союзников. Королевские ВВС понесли самые большие потери в своей истории: было сбито сорок бомбардировщиков из вылетевших на задание семидесяти одного. Тогда французы, будучи в полном отчаянии, послали в бой свои самые устаревшие бомбардировщики, и немецкие истребители их буквально растерзали. Генерал Жорж бросил в бой не имевшую боевого опыта, наспех сколоченную танковую дивизию и одну моторизованную дивизию под командованием генерала Жана Флавиньи. Но они сильно задержались, так как у них не оказалось нужного количества топлива. Флавиньи получил приказ атаковать немецкий плацдарм у Седана с юга, поскольку Жорж, как и Юнцер, полагал, что основная немецкая угроза – это удар по правому флангу.

Еще одну контратаку предприняла на севере 1-я танковая дивизия против плацдарма Роммеля. И вновь медлительность оказалась фатальной для французов. Бельгийские беженцы заполонили все дороги, и бензозаправщики просто были не в состоянии добраться до передовых французских частей. На следующее утро, 15 мая, передовой отряд Роммеля смог абсолютно неожиданно для французов атаковать их тяжелые танки В1 во время заправки топливом. В последовавшем довольно бестолковом бою французские танкисты оказались в очень тяжелом положении. Тем временем Роммель, оставив 5-ю танковую дивизию добивать французов, устремился вперед. Если бы французские танкисты были готовы к отражению атаки, то, скорее всего, смогли бы полностью разбить немцев. Однако вышло иначе: хотя 1-я танковая дивизия французской армии и смогла в тот день подбить почти сотню немецких танков, она сама была полностью уничтожена к концу дня – преимущественно огнем немецких противотанковых орудий.

Союзные войска в странах Бенилюкса все еще имели очень смутное представление об угрозе своему тылу. 13 мая кавалерийский корпус генерала Приу с боями отошел на линию обороны, проходившую по реке Дейле, где занимали позиции и остатки Первой армии генерала Бланшара. Хотя танки «Сомуа» в корпусе генерала Приу и имели очень хорошую броню, немецкая артиллерия и немецкая маневренность оказались намного лучше, а вот отсутствие радио во французских танках стало серьезным недостатком. Потеряв почти половину личного состава в результате тяжелых боев, корпус Приу вынужден был отойти. Он определенно не был в состоянии нанести удар на юго-восточном направлении по прорвавшимся в Арденнах немецким войскам, как того требовал Гамелен.

Седьмая французская армия после безуспешного наступления на Бреду начала отходить по направлению к Антверпену, чтобы соединиться с оказавшимися в изоляции голландскими войсками. Будучи абсолютно неподготовленными и плохо вооруженными, голландцы все же смело сражались против 9-й немецкой танковой дивизии и с боями прорывались к Роттердаму. Командующий немецкой Восемнадцатой армией был раздражен их сопротивлением, но в конце концов немецкие танки вечером прорвали оборону голландцев.

На следующий день голландское командование достигло с немцами соглашения о сдаче Роттердама, но немецкий командующий не поставил об этом в известность люфтваффе. В результате немецкая авиация нанесла по городу мощный удар. Более 800 мирных жителей погибло под немецкими бомбами. Министр иностранных дел Голландии заявил о 30 тыс. погибших, что вызвало ужас в Париже и Лондоне. После этого генерал Генри Винкельман, главнокомандующий голландской армией, принял решение об общей капитуляции вооруженных сил страны, чтобы избежать дальнейших жертв. Получив эти известия, Гитлер тут же отдал приказ провести на улицах Амстердама парад с участием подразделений дивизии СС Leibstandarte Adolf Hitler и 9-й танковой дивизии.

Гитлера и развеселила, и рассердила телеграмма от бывшего кайзера Германии Вильгельма II, который все еще жил в изгнании в Голландии неподалеку от города Дорн. «Мой фюрер, – говорилось в телеграмме, – я поздравляю вас с победой и надеюсь, что под вашим мудрым руководством немецкая монархия будет полностью восстановлена». Гитлер был изумлен надеждами старого кайзера на то, что фюрер будет играть в Бисмарка. «Ну и идиот!» – бросил он своему камердинеру Линге.

Французская контратака против восточной части Седанского выступа, запланированная на 14 мая, была поначалу отложена, а затем и вовсе отменена командиром XXI корпуса генералом Флавиньи. Затем он принял катастрофическое решение разделить 3-ю танковую дивизию на части, чтобы создать линию обороны между Шемери и Стонном. Юнцер все еще пребывал в убеждении, что немецкие войска направятся на юг, чтобы выйти в тыл «линии Мажино». Поэтому он развернул свои войска, чтобы преградить немцам путь на юг. Этим он добился лишь того, что открыл немецкой армии путь на запад.

Генерал фон Клейст, получив разведданные о прибытии французских подкреплений, приказал Гудериану остановить наступление, пока не подойдут дополнительные немецкие части, которые смогут обезопасить его фланги. Однако после очередной ужасной ссоры Гудериан все же смог убедить фон Клейста продолжить наступление силами 1-й и 2-й танковых дивизий при условии, что он пошлет свою 10-ю танковую дивизию и пехотный полк Grossdeutschland («Великая Германия») под командованием графа фон Шверина в наступление на деревню Стонн, которая стояла на господствующей высоте. Ранним утром 15 мая, не дожидаясь подхода 10-й танковой дивизии, полк Grossdeutschland пошел в атаку на деревню. Танкисты Флавиньи упорно отражали немецкие атаки, и деревня в течение дня несколько раз переходила из рук в руки, при этом обе стороны понесли тяжелые потери. На узких улочках деревни противотанковые орудия Grossdeutschland в конце концов подбили почти все тяжелые французские танки В1, а на помощь выбившимся из сил немецким пехотинцам подошли моторизованные подразделения 10-й танковой дивизии. Полк Grossdeutschland потерял в этом бою 103 человека убитыми и 459 ранеными. Это были самые тяжелые потери немецкой армии за всю кампанию.

Генерал Корап начал отводить свою Девятую армию, но это привело к быстрому развалу французской обороны и еще больше расширило брешь в ней. Танковый корпус Райнхардта на центральном участке фронта не только догнал к 15 мая два других немецких танковых корпуса, но его 6-я танковая дивизия даже смогла вырваться на 60 км вперед в направлении города Монкорне. Это рассекло несчастную французскую 2-ю танковую дивизию надвое. Именно данный прорыв немецких войск так глубоко во французский тыл и убедил генерала Робера Тушона, пытавшегося собрать новую Шестую армию, чтобы заткнуть образовавшуюся на фронте брешь, в том, что французам уже ничего не удастся сделать. Он приказал вверенным ему частям отступать на юг от реки Эна. Между наступающими немецкими танками и побережьем Ла-Манша теперь уже почти не оставалось французских войск.

Гудериан получил приказ приостановить наступление, пока достаточное количество немецких пехотных дивизий не будет переправлено через Маас. Все вышестоящие военачальники: Клейст, Рундштедт и Гальдер – очень нервничали по поводу чрезмерно растянутого танкового клина, который стал слишком уязвимым для сильного французского контрудара с юга. Даже Гитлер, осознавая риск, начал опасаться за судьбу немецких танкистов. Но Гудериан видел, что французские войска полностью деморализованы. Ему жаль было упускать такую великолепную возможность. Таким образом, то, что впоследствии по ошибке назвали «стратегией блицкрига», в действительности оказалось в большей степени импровизацией на месте.

Немецкий танковый клин продолжил наступление, его разведывательные батальоны на четырехосных бронеавтомобилях и мотоциклах с колясками шли впереди танков. Мосты захватывали так стремительно, что французы просто не успевали их взорвать. Одетые в черную форму немецкие танкисты выглядели ужасно грязными, небритыми и абсолютно выбившимися из сил. Роммель не давал танкистам 5-й и 7-й танковых дивизий времени не то что на отдых, а даже на то, чтобы устранить неполадки в танках. Большинство немецких танкистов держались на таблетках метамфетамина и опьянения от такой грандиозной победы. Все французские солдаты, попадавшиеся на их пути, были настолько ошеломлены происходящим, что тут же сдавались без единого выстрела. Немецкие танкисты приказывали им сдать оружие и просто идти к ним в тыл, где подтягивающиеся пехотные части разберутся, что с ними делать дальше.

Во втором эшелоне наступления, непосредственно за танковыми частями, шла мотопехота. Александр Штальберг, на тот момент лейтенант 2-й мотопехотной дивизии, а впоследствии адъютант Манштейна, в изумлении смотрел на «останки разгромленной французской армии: изрешеченные пулями грузовики, разбитые и сгоревшие танки, брошенные пушки, бесконечную череду разрушений». Немецкие солдаты проходили через пустые, брошенные деревни, они шли вперед, не боясь нападений врага, как будто это были маневры, а не война. Сильно отстав от ушедших далеко вперед танковых частей, в пешем строю маршировала пехота. Ноги в сапогах горели, так как офицеры все время подгоняли солдат. «Марш, марш. Вперед. Вперед на запад, – писал один из пехотинцев в своем дневнике. – Даже наши лошади смертельно устали».

Успех при Седане был поистине чудом для немецкой армии, у которой к тому времени почти закончились боеприпасы. У люфтваффе было бомб только на четырнадцать дней боевых действий. Довольно уязвимыми были немецкие танковые и моторизованные части. Тяжелых танков Т-III и Т-IV, способных на равных противостоять французским и английским танкам, тогда в немецкой армии было мало. Армия также нуждалась в переподготовке, особенно офицерский состав, поскольку она слишком быстро выросла со 100 тыс. солдат и офицеров до 5,5 миллионов. То, что дата начала операции «Гельб» переносилась двадцать девять раз, позволило вермахту пополнить свои резервы и тщательно подготовиться к началу кампании. Если бы, как того хотел Гитлер, вторжение во Францию началось предыдущей осенью, то почти наверняка оно закончилось бы полным разгромом немецкой армии.

В Лондоне 14 мая даже военный кабинет имел довольно смутное представление о том, что происходит к западу от реки Маас. По случайному стечению обстоятельств Энтони Иден, министр иностранных дел, объявил в тот день о создании местных добровольческих отрядов обороны (вскоре переименованных в войска местной обороны). Меньше чем за неделю в их ряды записалось около 250 тыс. человек. Однако ближе к вечеру 14 мая, когда пришло срочное послание от Рейно из Парижа, правительство Черчилля начало осознавать масштабы кризиса. В послании французский премьер требовал, чтобы Англия предоставила еще десять эскадрилий истребителей для защиты французских войск от атак немецких бомбардировщиков. Он сообщил, что немцы прорвались к югу от Седана и, как он полагал, планирует наступление на Париж.

Генерал Айронсайд, начальник Имперского генерального штаба, приказал выслать офицера связи в штаб или Жоржа, или Гамелена. У англичан было очень мало информации о происходившем, поэтому Айронсайд решил, что Рейно пребывает «немного в истерике». Но Рейно вскоре понял, что ситуация даже более катастрофична, чем он полагал. Даладье, министр обороны, только что получил донесение от Гамелена, которого новости о развале Девятой армии, наконец, вывели из состояния благодушия и спокойствия. Поступили и донесения о том, что танковый корпус Райнхардта захватил Монкорне. Поздним вечером Рейно собрал в министерстве внутренних дел совещание, на котором присутствовали Даладье и военный комендант Парижа. Если немцы действительно планировали начать наступление на Париж, то необходимо было обсудить меры по предотвращению паники и поддержанию порядка и законности в городе.

На следующее утро в 7.30 Черчилля разбудил телефонный звонок от Рейно. «Мы потерпели поражение», – выпалил Рейно. Черчилль, все еще не проснувшись, ответил не сразу. «Нас разбили; битва проиграна», – в отчаянии сказал Рейно.

«Послушайте, но ведь это не могло произойти так быстро», – ответил, наконец, Черчилль. «Фронт прорван у Седана; немцы вводят в прорыв крупные силы с большим количеством танков и бронеавтомобилей». Как вспоминал впоследствии Ролан де Маржери, советник Рейно по вопросам внешней политики, после этого Рейно добавил: «Дорога на Париж открыта. Пошлите нам всю авиацию и все войска, какие только можете».

Черчилль решил тут же вылететь в Париж, чтобы поддержать Рейно и укрепить в нем решимость, но вначале созвал совещание военного кабинета, для того чтобы обсудить просьбу французов о посылке им десяти эскадрилий истребителей. Черчилль был решительно настроен сделать все, чтобы помочь Франции. Однако главный маршал авиации Даудинг, командующий истребительной авиацией, был категорически против посылки каких-либо дополнительных английских самолетов во Францию. После крайне бурных дебатов Даудинг встал, и, обойдя стол, положил перед Черчиллем лист бумаги, на котором были указаны предположительные потери самолетов, подсчитанные на основе текущих потерь. Еще десять дней таких потерь – и ни во Франции, ни в Англии не останется ни одного «харрикейна». Военный кабинет был потрясен этим аргументом, но все же склонился к тому, чтобы послать во Францию четыре эскадрильи.

Военный кабинет в тот день принял еще одно решение. Английская бомбардировочная авиация должна была наконец-то начать бомбить территорию Германии. В отместку за уничтожение Роттердама англичане совершили налет на Рур. Не многие английские бомбардировщики во время этого налета смогли поразить свои цели, но то был первый шаг на пути к началу стратегических бомбардировок Германии.

Глубоко озабоченный тем, что Франция может вот-вот рухнуть перед лицом наступающих немецких войск, Черчилль послал телеграмму президенту Рузвельту в надежде на то, что шок от происходящего сможет заставить его выступить в поддержку союзников. «Как вам, без сомнения, известно, тучи сгустились слишком быстро. Если будет необходимо, мы продолжим войну в одиночку, и мы не боимся этого. Но я полагаю, вы понимаете, господин президент, что голос и мощь Соединенных Штатов не будут иметь большого веса, если их скрывать слишком долго. Вы можете оказаться лицом к лицу с полностью покоренной нацистами Европой, что может произойти поразительно скоро, и это бремя может оказаться непосильным как для нас, так и для вас». Ответ Рузвельта был теплым, но не содержал в себе никаких обязательств поддержать союзников. Черчилль тут же составил еще одно послание, которое подчеркивало решимость его страны «держаться до самого конца, каков бы ни был исход великой битвы, происходящей во Франции». Черчилль вновь просил США оказать союзникам безотлагательную помощь.

Учитывая, что Рузвельт все же не понимает, насколько серьезной стала ситуация в Европе, Черчилль 21 мая написал президенту Соединенных Штатов еще одно письмо, которое он некоторое время даже боялся посылать. В нем он писал о том, что его правительство никогда не согласится на капитуляцию перед Германией, но может возникнуть другая опасность. «Если наше правительство рухнет и посреди руин войны к власти придут другие люди, то вы должны хорошо понимать, что единственным оставшимся аргументом в борьбе с нацистами будет наш флот. И если Соединенные Штаты в это время бросят нашу страну на произвол судьбы, то нельзя будет после этого винить тех, кто будет ответственным на тот момент за судьбу страны, в том, что они ради спасения уцелевших жителей страны пойдут на сделку с Гитлером. Простите меня, г-н президент, за то, что я откровенно говорю о таких кошмарных вещах. Я думаю, должно быть абсолютно очевидно, что я не смогу отвечать за действия моих преемников, которые, будучи в полном отчаянии и беспомощности, могут склониться перед волей Германии».

Черчилль все же отправил это письмо, но, как он позднее понял, его шоковая тактика, с намеками на то, что Германия может овладеть кораблями Королевских ВМС и таким образом бросить вызов самим США, оказалась контрпродуктивной. В итоге вера Рузвельта в то, что Англия сможет в одиночку продолжить борьбу против Германии, сильно пошатнулась, и президент начал обсуждать со своими советниками возможность перевода английского флота в Канаду. Он даже связался с премьер-министром Канады Уильямом Макензи Кингом, чтобы обсудить такое развитие событий. Всего через несколько недель ошибка Черчилля приведет к трагическим последствиям.

Во второй половине дня 16 мая Черчилль прилетел в Париж. Он не знал о том, что Рейно незадолго до его прилета позвонил Гамелен, сообщив, что немцы могут быть в Париже уже к вечеру. Они подходили к городу Лан, находящемуся меньше чем в ста двадцати километрах от Парижа. Военный комендант Парижа советовал всему правительству покинуть город и как можно быстрее. Во дворах министерств развели костры и начали сжигать документы. Чиновники подбрасывали из окон все новые кипы бумаг.

«Порывы ветра, – писал Ролан де Маржери, – разносили пепел и обрывки бумаг, которые вскоре покрыли собой весь квартал». Он также упомянул и пораженчески настроенную любовницу Рейно, графиню де Порт, которая задала ядовитый вопрос: «Какой идиот отдал этот приказ?». Начальник канцелярии кабинета министров ответил, что это был сам господин Рейно: «C’est le President du Conseil, Madame». Но в самый последний момент Рейно все же решил, что правительство должно остаться в Париже. Было, однако, уже поздно, поскольку слухи разнеслись по всему городу. Население Парижа, находившееся до этого – в результате введения строжайшей цензуры – в полном неведении о надвигающейся катастрофе, охватила безумная паника. В городе началось La grande fuite – «великое бегство». Машины, груженые под завязку, даже с баулами на крыше, начали массами выезжать из города через Орлеанские и Итальянские ворота.

Черчилль в сопровождении генерала сэра Джона Дилла, нового начальника Имперского генерального штаба, и генерал-майора Гастингса Исмея, секретаря военного кабинета, приземлившись в Париже на своем самолете «Фламинго», обнаружил, что «положение намного хуже, нежели можно было даже вообразить». В здании министерства иностранных дел на Кэ д’Орсэ состоялась встреча между Черчиллем и его генералами с одной стороны, Рейно, Даладье и Гамеленом с другой. Атмосфера встречи была настолько тяжелой, что никто из присутствующих даже не присел. «У всех на лице было выражение полной подавленности», – писал впоследствии Черчилль. Гамелен стоял у большой карты, на которой был показан немецкий выступ у Седана, и пытался объяснить текущую обстановку на фронте.

«Где находятся стратегические резервы? – спросил Черчилль и затем повторил вопрос еще раз на своем специфическом французском: – «Ou est la masse de manoeuvre?»

Гамелен повернулся к нему и, «покачав головой, печально пожав плечами», ответил: «Aucune» – «Их нет». Краем глаза Черчилль увидел дым, поднимающийся за окнами. Выглянув в одно из них, он увидел сотрудников МИДа, снующих с тачками, заполненными документами, которые они бросали в большие костры, устроенные во дворе здания. Черчилля буквально потрясло то, что Гамелен не предусмотрел в своих военных планах крупных резервов на случай прорыва вражеских войск. Он также пребывал в состоянии крайнего шока, вызванного собственным непониманием размеров нависшей угрозы, и того, как невероятно плохо было поставлено взаимодействие между союзниками.

Когда Черчилль спросил Гамелена, готов ли тот нанести немцам контрудар, главнокомандующий французской армией только беспомощно пожал плечами. Французская армия была наголову разбита. Теперь французы надеялись только на англичан. Ролан де Маржери тихим голосом предупредил Черчилля, что в действительности ситуация еще хуже, чем в изложении Даладье и Гамелена. А когда он добавил, что французским войскам, возможно, придется отступить до реки Луары или даже продолжить войну из Касабланки в Северной Африке, то Черчилль посмотрел на него «avec stupeur», в состоянии ступора.

Рейно поинтересовался теми десятью эскадрильями истребителей, которые он просил ранее. Черчилль, у которого в памяти еще были свежи предупреждения Даудинга, объяснил, что если Англия лишится авиационного прикрытия, это может привести к катастрофе. Он напомнил о тех страшных потерях, которые понесли Королевские ВВС, пытаясь разбомбить переправы через реку Маас. Затем Черчилль сообщил о решении перебросить во Францию четыре эскадрильи, в то время как остальные английские истребители будут действовать над территорией Франции со своих баз в Британии. Эти новости еще больше расстроили французское руководство. Вечером того же дня Черчилль направил из британского посольства послание военному кабинету с просьбой прислать еще шесть эскадрилий. В целях безопасности, так как для передачи сообщения были вынуждены использовать открытую линию связи, послание было продиктовано генералом Исмэем на языке хинди, а перевел его на английский уже в Лондоне британский офицер, раньше служивший в Индии. Получив поздно вечером согласие военного кабинета на переброску английских истребителей во Францию, Черчилль тут же отправился сообщить об этом Рейно и Даладье, чтобы хоть как-то поднять их боевой дух. Рейно принял Черчилля в халате и тапочках.

Дополнительные истребители базировались на аэродромах в Англии и ежедневно совершали боевые вылеты во Францию, каждый раз пересекая Ла-Манш. При таком быстром продвижении немецкой армии на территории, все еще находящейся в руках союзников, оставалось слишком мало аэродромов, и к тому же на них не хватало мастерских по ремонту и обслуживанию самолетов. Почти 120 «харрикейнов», получивших повреждения в боях и базировавшихся на французских аэродромах, пришлось бросить во время отступления. Английские летчики полностью выбились из сил. Многие из них совершали до пять боевых вылетов в день: из-за того что французские истребители были намного хуже немецких «мессершмиттов» Ме-109, именно эскадрильи «харрикейнов» несли на себе основную тяжесть этой неравной воздушной войны.

Поступали все новые донесения о развале французской армии и падении дисциплины в войсках. Командование пыталось заставить солдат сражаться, расстреляв нескольких офицеров, дезертировавших из своих частей. Повсюду началась шпиономания. Многих солдат и офицеров застрелили свои же солдаты, испугавшись, что перед ними переодетые во французскую форму немцы. Чуть что, начиналась паника из-за абсолютно невероятных слухов о секретном немецком оружии или преувеличенных страхов перед «пятой колонной». Предательство – это, казалось, единственное, чем можно было объяснить такое сокрушительное и абсолютно неожиданное поражение. Повсюду раздавались крики: «Nous sommes trahis!» – «Нас предали!».

Хаос усиливался по мере того, как на дорогах северо-восточной Франции становилось все больше беженцев. Считая с бельгийцами и голландцами, около восьми миллионов человек покинули свои дома тем летом – голодные, усталые, изнемогающие от жажды, богатые на машинах, остальные кто как: кто на деревенских телегах, кто на велосипеде, кто толкал перед собой детские коляски, нагруженные доверху жалким скарбом. «Это душераздирающее зрелище, – писал генерал-лейтенант сэр Алан Брук, командир II армейского корпуса из состава британских экспедиционных сил во Франции в своем дневнике, – прихрамывающие из-за натертых в долгой дороге ног женщины, маленькие дети, смертельно уставшие, но крепко обнимающие своих кукол, множество стариков и калек, с трудом ковыляющих вместе с другими беженцами». Судьба Роттердама вселила страх во многих. Большая часть населения города Лилль покинула его по мере приближения немецкой армии. Хотя доказательств того, что командование люфтваффе отдало приказ своим летчикам-истребителям обстреливать с бреющего полета колонны беженцев, не существует, солдаты войск союзников говорят, что неоднократно были свидетелями таких случаев. Французская армия, которая целиком полагалась на стратегию позиционной обороны, была почти не в состоянии реагировать на неожиданные маневры немецкой армии, поскольку все дороги были забиты перепуганными беженцами.

Глава 7 Падение Франции Май–июнь 1940 г.

Боевой дух немецких войск в это время был чрезвычайно высок. Экипажи немецких танков, одетые в черную форму, продвигаясь по внезапно опустевшей сельской местности в сторону Ла-Манша, с энтузиазмом приветствовали своих командиров при встрече. Они заправлялись горючим на брошенных бензозаправках и из топливохранилищ французской армии. Их собственные линии снабжения были совершенно не защищены. Единственное, что сдерживало стремительное продвижение немецких войск, так это разбитые французские грузовики и колонны беженцев на дорогах.

В то время как танки Клейста быстро продвигались в сторону Ла-Манша, Гитлера все более беспокоило то, что французы могли нанести им удар с юга во фланг. Азартный игрок по натуре, Гитлер не мог поверить в такой удачный поворот событий. Воспоминания о 1914-м годе, когда вторжение во Францию было остановлено контрударом во фланг, не давало покоя и немецким генералам старшего поколения. Генерал-полковник фон Рундштедт согласился с Гитлером и 16 мая отдал Клейсту приказ остановить танки, пока к ним не подтянется пехота. Но генерал Гальдер, горячо поверивший в смелые планы Манштейна, настаивал на дальнейшем продвижении. На следующий день Клейст и Гудериан снова поспорили, при этом Клейст все время ссылался на приказ Гитлера. После этого они все же достигли компромисса, чтобы «самые боеспособные разведывательные подразделения» начали прощупывать территорию в направлении побережья, а штаб XIX корпуса остался на месте. Гудериан, таким образом, получил долгожданный шанс. В отличие от Гитлера, находившегося далеко от фронта в своей ставке Фельзеннест, Гудериан видел, что французы парализованы дерзким ударом Германии. Оставались лишь отдельные очаги сопротивления, и только остатки некоторых французских дивизий продолжали вести активные боевые действия, несмотря на неизбежность предстоящего полного поражения.

По чистому совпадению в тот же день, когда танковые части были остановлены на время и получили давно заслуженную возможность отдохнуть и привести в порядок свои машины, французы все же предприняли контратаку с юга. В тот момент командиром так называемой 4-й танковой дивизии как раз назначили полковника де Голля. Во французской армии он был главным поборником боевых действий с участием бронетанковых войск, чем восстановил против себя генералов старшего поколения – сторонников позиционной войны. Благодаря горячей приверженности де Голля теории механизированной войны, он получил прозвище «Полковник Мотор». Но 4-я танковая дивизия представляла собой лишь наспех сколоченный набор разношерстных танковых батальонов, с незначительной поддержкой пехоты и почти без артиллерии. Генерал Жорж, дав необходимые указания, напутствовал его словами: «Вперед, де Голль! Человеку, который уже давно придерживается взглядов, применяемых сейчас нашим противником на практике, представилась возможность действовать». Де Голль очень хотел атаковать немцев, будучи наслышан о наглости немецких танкистов. Продвигаясь вперед по дорогам мимо французских войск, они просто приказывали им сложить оружие и идти на восток. Их небрежно бросаемая на прощание фраза «у нас нет времени брать вас в плен» оскорбляла патриотические чувства де Голля.

Он решил нанести удар из Лана на северо-восток в направлении Монкорне – важного транспортного узла, находящегося на маршруте снабжения войск Гудериана. Неожиданное наступление 4-й танковой дивизии застало немцев врасплох, французы едва не захватили штаб 1-й немецкой танковой дивизии. Но немцы отреагировали очень быстро, бросив в бой несколько недавно отремонтированных танков и самоходок. Была запрошена поддержка люфтваффе, и потрепанные части де Голля, не имевшие зенитных орудий и прикрытия с воздуха, были вынуждены отступить. Гудериан, естественно, не уведомил штаб армейской группы Рундштедта о боевых действиях, происходивших в тот день.

Для командования Британского экспедиционного корпуса, отражавшего атаки немецкой армии в своем секторе обороны, проходившем по реке Дейле, стала потрясением услышанная вечером 15 мая новость о том, что генерал Гастон Бийот, командующий Первой группой армий, собирается отвести французские войска к реке Эско. Это означало, что союзникам придется оставить Брюссель и Антверпен. Бельгийские генералы узнали об этом решении только на следующее утро и были глубоко возмущены тем, что их об этом даже не предупредили.

Штаб Бийота был полностью деморализован, многие офицеры плакали. Начальник штаба Британского экспедиционного корпуса был в ужасе от новостей, доставленных английским офицером связи. Он немедленно позвонил в военное министерство в Лондоне и предупредил, что в какой-то момент английские войска, возможно, придется эвакуировать. Для англичан 16 мая стало началом отступления с боями. Батареи Королевской артиллерии, на вооружении которых были 25-фунтовые орудия, заняли позиции на горном кряже неподалеку от Ватерлоо, к югу от Брюсселя. В тот день жерла орудий были направлены в сторону Вавра, откуда в 1815 году на помощь англичанам пришли прусские войска. Но к вечеру следующего дня немецкая армия уже входила в столицу Бельгии.

В тот же день Рейно отправил послание генералу Максиму Вейгану в Сирию с просьбой прилететь во Францию и принять на себя верховное командование французской армией. Он решил избавиться от Гамелена, что бы ни говорил по этому поводу Даладье. Кроме того, он намеревался сменить некоторых своих министров. Министром внутренних дел должен был стать Жорж Мандель, правая рука Жоржа Клемансо в бытность того премьер-министром, человек, решительно настроенный бороться до конца. Сам Рейно принял на себя военное министерство, а его протеже Шарль де Голль, получивший временное звание бригадного генерала, должен был стать заместителем военного министра. Рейно утвердился в своем решении, когда на следующий день узнал от писателя Андре Моруа, служившего в то время офицером связи, что англичане, хотя и сражавшиеся хорошо, совершенно потеряли веру во французскую армию, особенно в ее командование.

Однако при этом Рейно совершил фатальную ошибку, возможно, под влиянием капитулянтских настроений своей любовницы Элен де Порт. Он отправил своего представителя в Мадрид, чтобы убедить маршала Филиппа Петена, в то время посла Франции во франкистской Испании, стать заместителем премьер-министра. Престиж Петена как победителя в битве при Вердене придавал ему статус героя Франции. Но восьмидесятичетырехлетний маршал, как и Вейган, был больше обеспокоен угрозой революции и распада французской армии, нежели перспективой поражения. Как и многие другие правые политики, он полагал, что Франция оказалась несправедливо втянутой в эту войну по воле Великобритании.

Утром 18 мая 1940 г., всего через восемь дней, после того как Черчилль стал премьер-министром, над Британским экспедиционным корпусом на севере Франции нависла угроза окружения. В этот день Рандольф Черчилль навестил своего отца. Во время посещения премьер-министр брился и попросил сына почитать ему газету, пока он закончит. Вдруг он сказал: «Кажется, я понял, что нужно делать», – и продолжил бриться. Потрясенный сын спросил: «Ты понял, как мы можем избежать поражения. или победить этих негодяев?» Черчилль положил бритву и обернулся: «Конечно, я имею в виду, что мы можем победить их». «Я, естественно, хочу этого всей душой, но не понимаю, как ты можешь это сделать?» – спросил Черчилль-младший. Его отец вытер лицо и очень энергично сказал: «Я втяну в это Соединенные Штаты».

По случайному совпадению именно в этот день, по настоянию Галифакса, правительство отправило в Москву убежденного социалиста сэра Стаффорда Криппса с поручением найти способ наладить отношения с Советским Союзом. Черчилль понимал, что Криппс – неудачная кандидатура, поскольку Сталин ненавидел социалистов едва ли не больше, чем консерваторов. Кроме того, Черчилль считал, что благородный Криппс вряд ли был тем человеком, который сможет найти общий язык с грубым, подозрительным, расчетливым циником, каким был Сталин. Тем не менее Криппс в некоторых отношениях оказался значительно прозорливее премьер-министра. Он уже тогда предсказал, что война положит конец Британской империи и повлечет за собой глубокие социальные изменения.

19 мая немецкий танковый клин, получивший название «танкового коридора», уже форсировал Северный канал. Танковым экипажам Гудериана и Роммеля был необходим отдых, но последний убедил своего командира корпуса, что необходимо в этот вечер дойти до Арраса. Контингент Королевских ВВС во Франции к этому времени оказался уже полностью отрезанным от своих сухопутных войск, поэтому было принято решение вернуть 66 оставшихся во Франции «харрикейнов» в Великобританию. Французы, естественно, восприняли этот шаг как предательство, но потеря аэродромов и крайняя усталость летчиков делали такой шаг неизбежным в любом случае. Королевские ВВС к тому времени уже потеряли четверть своих самолетов.

Значительно южнее Первая немецкая армия генерала Эрвина фон Вицлебена в тот же день пробила первую брешь в «линии Мажино». Это было сделано с целью предотвратить переброску войск к южному флангу «танкового коридора», при том что этот фланг уже начали прикрывать подтягивающиеся немецкие пехотные дивизии, измотанные форсированным маршем.

Полковник де Голль в этот же день предпринял еще одно наступление на севере силами 150 танков в направлении Креси-сюр-Сер. Ему пообещали прикрытие французских ВВС для защиты от «юнкерсов», но из-за плохой связи истребители запоздали. Наступление провалилось, и де Голлю с остатками его потрепанных войск пришлось отойти за реку Эна.

Взаимодействие между союзными армиями так и не было налажено, вследствие чего французы стали подозревать, что Британский экспедиционный корпус уже готовится к эвакуации. Генерал лорд Горт не исключал такой возможности, но на данном этапе еще не начал к ней готовиться. Он не мог получить прямого ответа от генерала Бийота об истинном положении дел к югу от позиций английских войск и о том, какими резервами располагают французы. В Лондоне генерал Айронсайд обратился в адмиралтейство, чтобы выяснить, какое количество малых судов имеется в наличии.

Хотя простые англичане имели довольно туманные представления о серьезности сложившейся ситуации, в стране вдруг стали быстро распространяться панические слухи. Говорили о том, что король с королевой отсылают принцесс Элизабет и Маргарет в Канаду, что Италия уже вступила в войну, и ее армия вошла в Швейцарию, о выброске немецкого десанта, и о том, что «Лорд Гав-Гав» (прозвище пронацистского ведущего радиопередач Уильяма Джойса) в своих радиопередачах из Берлина дает секретные указания немецким агентам в Великобритании.

В то воскресенье, оказавшееся последним днем командования генерала Гамелена, французское правительство посетило службу в соборе Нотр-Дам и молилось о божественном вмешательстве. Американский посол Уильям Буллит, франкофил, плакал во время церемонии.

Генерал Вейган, маленький, энергичный, с морщинистым лицом, чем-то похожий на лису, настаивал на том, что должен отоспаться после длительного перелета из Сирии. Выбор этого монархиста во многих отношениях вызывал удивление, поскольку он терпеть не мог Рейно, назначившего его на должность главнокомандующего. Но Рейно, находясь в отчаянном положении, пытался обратиться к победоносным символам времен Первой мировой в лице Петена и Вейгана – последний был в 1918 г. заместителем маршала Фердинанда Фоша, а ныне служил живым напоминанием о триумфе Франции.

В первый день командования Вейгана, понедельник 20 мая, 1-я немецкая танковая дивизия дошла до Амьена, который накануне подвергся массированной бомбардировке. Батальон Королевского Суссекского полка, единственное подразделение войск союзников, обреченно оборонявшее город, был полностью уничтожен. Подразделения Гудериана также захватили плацдарм на берегу реки Сомма и были готовы к следующему этапу наступления.

После этого Гудериан направил 2-ю танковую дивизию, состоявшую из австрийцев, к Аббевилю, который был взят в тот же вечер. А несколькими часами позже один из ее батальонов дошел до побережья. Замысел Манштейна был реализован. Гитлер был вне себя от радости, он с трудом верил в поступавшие сообщения. Все произошло так неожиданно, что командование немецкой армии не могло решить, что ему делать дальше.

На северной стороне «танкового коридора» 7-я танковая дивизия Роммеля наступала на Аррас, но была остановлена батальоном Уэльского гвардейского пехотного полка. Тем вечером генерал Айронсайд добрался до штаба Горта с приказом Черчилля прорваться через «танковый коридор» немцев для соединения с французами на его южной стороне. Однако Горт указал на то, что основная часть его дивизий держит оборону вдоль реки Шельда, и на данном этапе их нельзя было перебрасывать на другие участки фронта. Готовя свое наступление на Аррас силами двух дивизий, он не имел никакой информации о планах французов.

После этого Айронсайд отправился в штаб Бийота. Великан Айронсайд нашел французского генерала абсолютно подавленным, схватил его за лацканы кителя и встряхнул. Бийот в конце концов согласился начать одновременно с англичанами контрнаступление силами двух французских дивизий. Горт в это не очень поверил, и оказался прав. Как утверждал французский офицер связи, генерал Рене Альтмайер, командир V французского корпуса, получив приказ поддержать англичан, просто разрыдался, упав на кровать. На помощь войскам Горта пришли только незначительные силы кавалерийского корпуса генерала Приу.

Целью контрнаступления англичан в районе Арраса был захват участка к югу от города, чтобы отрезать головные части Роммеля от основных сил. Для наступления насобирали 74 танка «матильда» из 4-го и 7-го Королевских танковых полков, два батальона Даремского легкого пехотного полка, несколько подразделений Нортумберлендского стрелкового полка и броневики 12-го уланского полка. И снова обещанные артиллерийская поддержка и авиационное прикрытие так и не были обеспечены. На глазах у Роммеля его пехота и артиллеристы спасались бегством, а только что прибывшая моторизованная дивизия СС Totenkopf («Мертвая голова») ударилась было в панику, но он быстро подтянул и ввел в бой противотанковые и зенитные орудия, которые сразу открыли огонь по неуклюжим танкам «матильда». Сам Роммель едва не погиб в ходе боя, но опасность, которой он подверг себя, действуя в качестве обычного пехотного офицера, фактически спасла немцев от разгрома.

Другая английская колонна добилась большего успеха, несмотря на то, что большинство ее танков вышло из строя еще до начала боя. Немецкие противотанковые снаряды отскакивали от брони тяжелых «матильд», но многие танки вскоре вышли из боя вследствие технических неполадок, успев, однако, нанести значительный урон немецким механизированным частям. При всей храбрости англичан, их контрнаступлению просто не хватило ни войск, ни огневой поддержки, чтобы достичь поставленной цели. Неспособность французов (за исключением доблестной кавалерии Приу) поддержать их убедила английское командование в том, что французская армия потеряла волю к борьбе. Франко-британский союз, к великому разочарованию Черчилля, был обречен на постепенный развал, и дело шло к взаимным подозрениям и обвинениям. Французы предприняли еще одно контрнаступление в направлении Камбре, но оно также не дало заметных результатов.

В то утро основные силы Британского экспедиционного корпуса подверглись сильной атаке вдоль берегов реки Эско, но англичане отразили атаку с большим мужеством. В тот день сразу два человека удостоились награждения Крестом Виктории. Немцы не могли допустить такие потери в живой силе при следующей атаке на позиции англичан, поэтому подвергли английские позиции обстрелу из артиллерийских орудий и минометов. Весь фронт союзников уже трещал по швам и мог в любой момент рухнуть из-за плохого взаимодействия и отсутствия взаимопонимания между командующими, когда во второй половине дня Вейган созвал в Ипре совещание. Он хотел, чтобы англичане отвели свои войска, а потом организовали более мощное наступление через немецкий коридор в направлении реки Сомма. Однако связаться с Гортом не смогли, поэтому он прибыл с большим опозданием. Договоренность Вейгана с королем Бельгии Леопольдом III о том, что его войска не покинут бельгийскую территорию, привела к катастрофе. Все осложнялось еще и гибелью генерала Бийота – его штабной автомобиль врезался в грузовик с беженцами. Генерал Вейган и некоторые другие высокопоставленные французские офицеры позднее высказывали мнение, что Горт специально не приехал на совещание в Ипре, уже тогда тайно готовясь к эвакуации Британского экспедиционного корпуса, хотя доказательств этого утверждения нет.

«Лицо войны ужасно, – писал домой 20-го мая немецкий солдат 269-го пехотного полка. – Города и деревни полностью разрушены, везде разграбленные магазины, ценные вещи вдавлены в землю коваными солдатскими сапогами, повсюду натыкаешься на брошенный скот, а между домами печально бродят собаки… Во Франции мы живем, как боги. Если нам нужно мясо, режем корову и выбираем только лучшие куски, выбрасывая остальное. Спаржа, апельсины, салат, орехи, какао, кофе, масло, ветчина, шоколад, шампанское и вино, коньяк, пиво, табак, сигары и сигареты – всего этого полно. Из-за длинных переходов на марше мы отбиваемся от своих частей – тогда с винтовками в руках мы вламываемся в дома и утоляем голод. Ужасно, да? Но человек привыкает ко всему. Слава Богу, что дома у нас такого не бывает».

«На обочинах дорог стоит огромное количество разбитых и сожженных французских танков и грузовиков, – писал своей жене ефрейтор-артиллерист. – Конечно, среди них есть немного и немецких, но все же таких на удивление очень мало». Некоторые солдаты жаловались на то, как мало у них было работы. «Здесь очень, очень много дивизий, которые не произвели ни одного выстрела, – писал ефрейтор 1-й пехотной дивизии, – а на фронте враг бежит от нас. Французы и англичане, которые были равными нам противниками в Первой мировой войне, сейчас отказываются принять наш вызов. Наши самолеты полностью господствуют в небе. Мы не видели ни одного вражеского самолета, в небе только наши. И представьте себе: такие важные позиции, как Амьен, Лан, высоты Шмен-де-Дам мы заняли за считанные часы. А в прошлую войну за них приходилось драться годами».

В этих торжествующих письмах на родину не упоминались происходившие время от времени кровавые расправы над английскими и французскими военнопленными и даже мирными жителями. Не говорилось там и о более частых массовых расстрелах захваченных в плен солдат французских колониальных войск, особенно сенегальских стрелков, которые своей храбростью приводили в ярость расистски настроенных немецких солдат. Немецкие соединения, включавшие в себя части дивизии СС Totenkopf, 10-й танковой дивизии и полка Grossdeutschland расстреливали их иногда по пятьдесят или сто человек за раз. По общим оценкам, до 3 тыс. солдат колониальной армии были расстреляны сразу после взятия в плен во время Битвы за Францию.

Порт Булонь в тылу английских и французских войск находился в состоянии хаоса; часть моряков его гарнизона была мертвецки пьяна, другие же уничтожали береговые батареи. Для участия в обороне города здесь высадились батальоны Ирландского и Уэльского гвардейских полков. Когда 2-я немецкая танковая дивизия 22 мая подходила к порту с севера, она попала в засаду, устроенную подразделением 48-го полка французской армии. В это подразделение входили в основном солдаты, служившие при штабе. У них на вооружении были противотанковые орудия, с которыми они, к сожалению, не очень умели обращаться. Эти французские солдаты отважно защищали свои позиции, что сильно отличалось от позорных сцен, происходивших в это время в самой Булони, но их сопротивление вскоре было сломлено, и 2-я танковая дивизия продолжила свое наступление на порт.

Два преграждавших им путь британских гвардейских батальона имели слишком мало противотанковых орудий и вскоре были вынуждены отступить в город, а затем на внутренний периметр порта. Когда стало ясно, что Булонь удержать не удастся, эсминцы Королевского флота начали эвакуацию английских тыловых подразделений. Это произошло 23 мая. Необычный бой завязался между немецкими танками и английскими военными кораблями, когда те вошли в порт. Они открыли огонь по немецким танкам из орудий главного калибра. Французский начальник гарнизона, получивший приказ сражаться до последнего человека, был вне себя. Он обвинил англичан в дезертирстве, что привело к дальнейшему ухудшению отношений между союзниками. Все эти события заставили Черчилля принять решение во что бы то ни стало отстоять Кале.

Этот город, несмотря на усиление обороны четырьмя батальонами и некоторым количеством танков, имел мало шансов выстоять, хотя приказ гласил, что «во имя солидарности союзников» эвакуации не будет. 25 мая 10-я танковая дивизия Гудериана при поддержке авиации и тяжелой артиллерии начала обстреливать старую часть Кале, куда отступили оставшиеся союзные войска. Оборона города длилась весь следующий день. Пламя горящего Кале можно было видеть из Дувра. Французские войска сражались, пока у них не закончились боеприпасы. Французский командующий ВМС в этом районе принял решение сдаться. Англичане, которые понесли серьезные потери, вынуждены были сделать то же самое. Оборона Кале, хотя и была обречена на поражение, все же задержала продвижение 10-й танковой дивизии к Дюнкерку.

В Великобритании настроение гражданского населения было стабильным – в значительной степени благодаря тому, что люди не знали о положении на континенте. Но брошенная Рейно фраза: «Только чудо может спасти Францию», – просочившаяся в прессу 22 мая, вызвала большую тревогу. Страна вдруг стала просыпаться. Все приветствовали Закон о чрезвычайных полномочиях, как и арест сэра Освальда Мосли, возглавлявшего Британский союз фашистов. Институт социальных исследований Mass Observation отмечал, что в целом настроение было более решительным в деревнях и сельской местности, чем в крупных городах, и что женщины отличались значительно меньшей уверенностью, чем мужчины. Представители среднего класса также были настроены более панически, чем представители рабочего класса. Было принято говорить: чем белее воротничок, тем меньше в нем уверенности. Самой высокой доля пораженцев была среди богатых людей и представителей высших слоев общества.

Многие были уверены в том, что нелепые слухи, например, о том, что генерал Гамелен был расстрелян как предатель или совершил самоубийство, специально распространялись некоей «пятой колонной». Однако Mass Observation сообщил министерству информации, что «имеющиеся в настоящее время свидетельства говорят о том, что слухи передаются праздными, напуганными и подозрительно настроенными людьми».

23 мая генерал Брук, командир II корпуса, записал в своем дневнике: «Ничто, кроме чуда, не может теперь спасти Британский экспедиционный корпус, и конец уже близок!» Но, к счастью Британского экспедиционного корпуса, неудавшееся контрнаступление под Аррасом все же сделало немцев более осторожными. Рундштедт и Гитлер настаивали на том, что необходимо вначале закрепиться на захваченной территории, а уж только потом начинать новое наступление. Задержка же 10-й танковой дивизии в Булони и Кале означала, что Дюнкерк в тылу англичан еще не был захвачен.

Вечером 23 мая генерал-полковник фон Клюге приостановил наступление тринадцати немецких дивизий вдоль «линии канала» (как называли оборону побережья англичане), на западной стороне складывающегося котла окружения вокруг Дюнкерка. Он простирался чуть более чем на пятьдесят километров от Ла-Манша вдоль реки Аа и отходящего от нее канала через Сент-Омер, Бетюн и Ла-Бассе. Двум танковым корпусам Клейста были срочно необходимы техническое обслуживание и ремонт машин. Его танковая группа уже потеряла половину своих танков и бронеавтомобилей. За три недели 600 немецких танков были подбиты или имели серьезные неисправности, а это составляло чуть более шестой части общей численности танков вермахта на всех фронтах.

Гитлер одобрил приказ Клюге на следующий день, но это не было, как часто полагают, его личным вмешательством в руководство войсками. Главнокомандующий сухопутными войсками Германии генерал-полковник фон Браухич, которого поддержал Гальдер, вечером 24 мая отдал приказ продолжать наступление, но Рундштедт при поддержке Гитлера настоял на том, что сначала нужно подтянуть пехоту. Они хотели сохранить свои танковые силы для наступления через реки Сомма и Эна, которое должно было состояться раньше, чем основная часть французской армии сможет провести перегруппировку. Наступление через каналы и болота Фландрии представлялись им неоправданным риском, в то время как Геринг пообещал, что его люфтваффе смогут предотвратить любую попытку англичан эвакуировать свои войска. Хотя немецкие пехотные дивизии и продвигались вперед довольно быстрыми темпами, прилагая все усилия, чтобы не отстать от танковых формирований, они все же сильно отстали. Поразительно, но факт: Британский экспедиционный корпус и большинство частей французской армии имели в своем распоряжении гораздо больше автомобилей, чем подразделения немецкой армии, в которой только шестнадцать из 157 дивизий были полностью моторизованными. Остальным же приходилось полагаться на конную тягу для транспортировки артиллерии и грузов.

Англичанам вновь улыбнулась удача. В засаду попал немецкий штабной автомобиль с документами, в которых говорилось, что следующее немецкое наступление начнется на востоке, под Ипром, между позициями бельгийской армии и левым флангом англичан. Генерал Брук убедил лорда Горта в необходимости перебросить одну из его дивизий, дислоцированных для нового контрнаступления на этом участке, чтобы закрыть брешь.

Узнав о том, что французы не в состоянии нанести удар через Сомму, Энтони Иден как военный министр вечером 25 мая дал указания Горту о том, что спасение Британского экспедиционного корпуса должно стать «первостепенной задачей во всех отношениях». Поэтому Горт должен отвести английские части к побережью Ла-Манша для последующей эвакуации. Военный кабинет был вынужден теперь посмотреть правде в глаза. Французская армия не могла оправиться от разгрома, и военному кабинету было необходимо рассмотреть все возможности ведения войны против Германии в одиночку. Горт уже предупредил о том, что Британский экспедиционный корпус может потерять все свое снаряжение. Он также опасался, что эвакуировать удастся лишь небольшую часть личного состава корпуса.

Иден еще не знал, что на издерганного Рейно повели атаку маршал Петен и генерал Вейган. Петен поддерживал контакты с Пьером Лавалем – политиком, ненавидевшим англичан и ожидавшим своего часа, чтобы сменить Рейно на его посту. Лаваль вошел в контакт с итальянским дипломатом, чтобы прозондировать возможность ведения переговоров с Гитлером через Муссолини. Вейган как главнокомандующий обвинял политиков в «преступном недостатке благоразумия», что проявилось в их вступлении в войну. Поддерживаемый Петеном, он требовал отозвать гарантии со стороны Франции не заключать сепаратного мира. Их главной задачей было сохранение армии для поддержания порядка. Рейно согласился на следующий день лететь в Лондон для проведения консультаций с английским правительством. Надежды Вейгана, что можно убедить Муссолини не втягиваться в войну, пообещав ему дать больше колоний, или что с ним можно вести мирные переговоры, были совершенно необоснованными. Заявление Гитлера об одержанной им победе спровоцировало ранее колебавшегося Муссолини на заявление немцам и своему собственному Генеральному штабу о том, что Италия вступит в войну после 5 июня. И сам Муссолини, и его генералы знали, что Италия совершенно не способна вести успешные наступательные операции. Тем не менее они рассматривали возможность нападения на Мальту, но затем решили, что в этом нет необходимости, поскольку они смогут завладеть островом вскоре после падения Великобритании. В один из последующих дней Муссолини якобы заявил: «На этот раз я объявлю войну, но вести ее я не буду». Главной жертвой этой чудовищной по своим последствиям уловки должна была стать его из рук вон плохо оснащенная опереточная армия. В свое время Бисмарк со свойственным ему сарказмом заметил, что у Италии очень хороший аппетит, но очень плохие зубы. Это замечание во всей своей полноте трагически подтвердилось во время Второй мировой войны.

Утром в воскресенье 26 мая, когда английские войска отходили к Дюнкерку в сильную грозу – «удары грома смешивались с грохотом артиллерии» – военный кабинет собрался в Лондоне, еще не зная о намерениях Муссолини. Лорд Галифакс высказал мнение о том, что правительство должно рассмотреть возможность найти подходы к дуче, чтобы узнать, на каких условиях Гитлер был бы готов принять предложение мира. Он даже в частном порядке встретился накануне с послом Италии, чтобы выяснить этот вопрос. Галифакс был убежден, что без перспективы помощи со стороны США в обозримом будущем Великобритании не хватит сил в одиночку сопротивляться Гитлеру.

Черчилль считал, что свобода и независимость Великобритании превыше всего. Он использовал документ, подготовленный начальниками штабов всех родов войск, который был озаглавлен «Британская стратегия при некоторых возможных обстоятельствах» – эвфемизм, означающий капитуляцию Франции. Этот проект документа предусматривал вероятность того, что Британии придется воевать в одиночку. Некоторые предположения, как потом показал ход событий, оказались неоправданно пессимистичными. В документе предполагалось, что основная часть Британского экспедиционного корпуса во Франции будет утрачена. Адмиралтейство не надеялось эвакуировать из Франции более 45 тыс. человек, а начальники штабов опасались, что люфтваффе смогут разрушить авиазаводы в центральной части Англии. Другие предположения были слишком оптимистичны. Например, начальники штабов прогнозировали, что военная промышленность Германии будет ослаблена из-за недостатка сырья. Странное предположение, если учесть, что под контролем Германии должна была оказаться большая часть Западной и Восточной Европы. Но главный вывод состоял в том, что Великобритания, очевидно, сможет выстоять против агрессии при условии, что удастся сохранить Королевские ВВС и ВМС. Это был основной довод в поддержку позиции Черчилля против позиции Галифакса.

Черчилль отправился в здание адмиралтейства на деловой завтрак с только что прилетевшим в Лондон Рейно. Из беседы с Рейно стало ясно, что весьма положительная оценка ситуации генералом Вейганом всего пару дней назад на данный момент сменилась полным пораженчеством. Французы уже рассматривали возможность сдачи Парижа. Рейно даже сказал, что он никогда не подписал бы сепаратный мир, но его могут заменить таким политиком, который это сделает. На него уже оказывали давление с целью убедить англичан подписать – «ради пропорционального уменьшения нашей собственной контрибуции» – условия передачи Гибралтара и Суэца итальянцам.

Когда Черчилль возвратился в военный кабинет и передал содержание беседы с Рейно, Галифакс снова предложил попытаться наладить контакты с правительством Италии. Черчиллю нужно было разыгрывать свои карты осторожно, поскольку его собственная позиция была не слишком надежной. Он не мог рисковать открытым разрывом с Галифаксом, к которому лояльно относились слишком многие консерваторы. К счастью, Черчилля начал поддерживать Чемберлен, относившегося к нему с большим уважением и радушием, несмотря на существовавшую между ними ранее вражду.

Черчилль утверждал, что Великобритания, даже если она будет искать мирного соглашения, не должна быть привязана к Франции. «Мы не должны быть втянуты в такое положение прежде, чем будем в состоянии серьезно бороться». Нельзя было принимать никакого решения, пока не будет ясно, какую часть экспедиционных сил удастся спасти. В любом случае условия Гитлера препятствовали бы «завершению нашего перевооружения». Черчилль справедливо полагал, что Гитлер предложил бы Франции значительно более мягкие условия, чем Великобритании. Но министр иностранных дел настаивал на том, чтобы не отказываться от идеи ведения переговоров. «Если бы мы пришли к позиции обсуждения условий, не требующих уничтожения нашей независимости, с нашей стороны было бы глупостью не принять их». И снова Черчиллю пришлось делать вид, что он соглашается с идеей установления контактов с Италией, хотя на самом деле он старался выиграть время. Если бы основная часть Британского экспедиционного корпуса была спасена, его собственное положение и положение его страны значительно упрочилось бы.

В тот вечер Энтони Иден послал Горту сигнал, подтверждающий, что тот должен «отступить к побережью… вместе с французской и бельгийской армиями». Тогда же вечером вице-адмирал Бертрам Рамсей в Дувре получил приказ начать операцию «Динамо» – эвакуацию Британского экспедиционного корпуса морским путем. К сожалению, в послании Черчилля Вейгану, подтверждавшем отступление к портам Ла-Манша, ничего не говорилось об эвакуации. Просто без должных оснований предположили, что при сложившихся обстоятельствах это уже будет очевидным. Этот факт серьезно ухудшит отношения между Великобританией и Францией.

Приостановка продвижения немецких танковых дивизий дала возможность штабу Горта подготовить новый периметр обороны, создав линию укрепленных деревень при одновременном отходе основных сил Британского экспедиционного корпуса. Но французское командование во Фландрии было вне себя, узнав, что англичане планируют начать эвакуацию. Горт полагал, что Лондон сообщил об этом генералу Вейгану тогда же, когда он сам получил распоряжение отвести войска к побережью. Он был уверен, что французы также получили приказ производить посадку, и был потрясен, узнав, что все обстояло иначе.

С 27 мая 2-й батальон Глостерширского полка и один батальон Оксфордского и Бакингемширского легкого пехотного полка обороняли Кассель, находящийся к югу от Дюнкерка. На удаленных фермах англичане повзводно держались против значительно превосходящих сил противника, в некоторых случаях в течение трех дней. К югу от них мощным атакам подвергалась английская 2-я дивизия, переброшенная для обороны участка побережья Ла-Манша от Ла-Бассе до Эра. Когда у измученного боями и сильно поредевшего 2-го Королевского Норфолкского полка закончились снаряды для противотанковых орудий, солдаты просто выскакивали из окопов и бросали ручные гранаты под гусеницы танков. Оставшихся в живых солдат батальона окружили и взяли в плен эсэсовцы из дивизии Totenkopf. В тот вечер они убили девяносто семь пленных. На участке, где оборону держала бельгийская армия, солдаты 255-й немецкой дивизии отомстили за понесенные ими потери у селения Винкт, расстреляв 78 мирных жителей якобы за то, что некоторые из них «были вооружены». На следующий день солдаты Leibstandarte-SS Adolf Hitler под командованием гауптштурмфюрера Вильгельма Монке расстреляли в городке Ворму около девяноста английских военнопленных, в основном солдат Королевского Уорикширского пехотного полка, отступавшего в арьергарде английской армии. Так кровавая война против Польши отозвалась эхом на Западном фронте, который принято было считать цивилизованным.

К югу от Соммы английская 1-я танковая дивизия предприняла контратаку против захваченного немцами плацдарма. И снова не было ни французской артиллерии, ни авиационной поддержки. В результате 10-й гусарский полк и 2-й драгунский полк потеряли 65 танков, подбитых преимущественно немецкими противотанковыми орудиями. Более удачное контрнаступление провела 4-я танковая дивизия де Голля против немецкого плацдарма под Аббевилем, но и эту атаку немцы отразили.

27 мая в Лондоне военный кабинет собирался трижды. Второе совещание, проведенное после полудня, отражало, пожалуй, самый критический момент войны, когда нацистская Германия могла одержать победу. Именно тогда усиливавшееся противостояние Галифакса и Черчилля перешло в открытую форму. Галифакс был еще более настроен на то, чтобы использовать Муссолини в качестве посредника и узнать, какие условия Гитлер может предложить Франции и Великобритании. Он считал, что в случае промедления предложенные условия могут быть только хуже.

Черчилль решительно выступал против такой слабой позиции и настаивал на продолжении войны. «Даже если бы нас победили, – говорил он, – мы не были бы в худшем положении, чем то, в котором мы окажемся, прекратив борьбу. Поэтому давайте противиться тому, чтобы нас стащили вниз по скользкому склону вместе с Францией». Он понимал, что, вступив в переговоры, они не смогут «вернуться назад» и снова поднять в народе дух сопротивления. Черчилль имел скрытую поддержку Клемента Эттли и Артура Гринвуда – двух руководителей Лейбористской партии, как и сэра Арчибальда Синклера – руководителя Либеральной партии. Главный довод Черчилля убедил и Чемберлена. Во время этого бурного совещания Галифакс ясно дал понять Черчиллю, что уйдет в отставку, если его позиция не будет принята, но Черчиллю все-таки удалось его успокоить.

Еще один удар пришелся на вечер того же дня. После прорыва бельгийской линии обороны по реке Лис король Леопольд IIІ решил капитулировать. На следующий день немецкая Шестая армия приняла его безоговорочную капитуляцию. Генерал-полковник фон Рейхенау и его начальник штаба генерал-лейтенант Фридрих Паулюс продиктовали условия в своей ставке. Следующая капитуляция с участием Паулюса окажется его собственной, в Сталинграде, меньше чем через три года после этих событий.

Французское правительство внешне резко осуждало «предательство» короля Леопольда ІІІ, но в душе ликовало. Один из капитулянтов выразил эти настроения, заявив: «Наконец-то у нас есть козел отпущения!» Но англичане вряд ли были удивлены падением Бельгии. Горт, действуя по совету генерала Брука, предусмотрительно отвел свои войска за линию фронта, которую удерживали бельгийцы, чтобы воспрепятствовать прорыву немцев между Ипром и Комином на восточном фланге.

Генерал Вейган, теперь уже официально проинформированный о том, что англичане решили вывести свои войска, пришел в бешенство из-за отсутствия искренности с их стороны. К сожалению, он только через день отдал своим войскам приказ об эвакуации, и в результате французы вышли к побережью гораздо позже, чем англичане. Маршал Петен заявил, что отсутствие поддержки со стороны англичан должно привести к пересмотру подписанного Рейно в марте договора о том, что стороны обязуются не заключать сепаратный мир.

28 мая днем военный кабинет снова собрался на совещание. На этот раз, уже по требованию премьер-министра, совещание прошло в Палате общин. Вновь разгорелась борьба между Галифаксом и Черчиллем, при этом премьер еще решительнее протестовал против переговоров в какой-либо форме. Он доказывал, что даже если бы англичане встали и ушли из-за стола переговоров, «мы бы увидели, что от всей той решимости, на которую мы сейчас опираемся, ничего не осталось».

Сразу же после окончания совещания военного кабинета Черчилль созвал заседание кабинета министров в полном составе. Он сообщил, что рассматривал вопрос о ведении переговоров с Гитлером, но убежден, что условия Гитлера низведут Великобританию до положения «порабощенного государства», управляемого марионеточным правительством. Кабинет выразил Черчиллю свою самую горячую поддержку, и преимущество над Галифаксом было достигнуто. Великобритания была готова бороться до конца.

Гитлер, не желая использовать свои поредевшие танковые части, ограничил их наступление на Дюнкерк. Они должны были остановиться сразу же после того, как немецкая артиллерия сможет начать обстрел порта. Артиллерийский обстрел и бомбардировка города развернулись в полную силу, но этого было недостаточно, чтобы помешать операции «Динамо», т. е. эвакуации. Бомбардировщики люфтваффе, все еще летавшие, как правило, со своих баз в Германии, не имели надежной поддержки истребителей, и их часто перехватывали эскадрильи английских «спитфайров», взлетавшие с расположенных значительно ближе аэродромов в графстве Кент.

Английские военные, которым пришлось ждать в дюнах или забитом людьми городе своей очереди на погрузку, проклинали летчиков Королевских ВВС, не понимая, что английские истребители перехватывали немецкие бомбардировщики еще на подходе к побережью. Люфтваффе, несмотря на хвастливые заявления Геринга, нанесли англичанам сравнительно небольшие потери. Мягкие дюны также снижали убойную силу бомб и снарядов. Гораздо больше солдат союзников было убито на берегу истребителями, которые обстреливали их на бреющем полете.

К тому времени, когда наступление немецких войск возобновилось с участием пехоты, сильная оборона англо-французских войск предотвратила их прорыв. Те немногие солдаты, которым удалось выбраться из деревень, превращенных в опорные пункты обороны, были измучены, страдали от голода и жажды, многие из них были ранены. Солдат с более серьезными ранениями приходилось оставлять. Немцы находились со всех сторон, и отступление было очень напряженным, ведь невозможно было определить, где наткнешься на вражеские войска.

Эвакуация началась 19 мая, когда вывезли раненых и тыловые части, но к основной части операции приступили только в ночь на 26 мая. После обращения, переданного по Би-Би-Си, адмиралтейство связалось с добровольцами – владельцами небольших судов: яхт, речных баркасов, прогулочных катеров. Им было назначено место сбора – сначала в районе Ширнесса, а затем близ Рамсгита. В операции «Динамо» были задействованы около 600 судов, и почти все они имели в экипажах моряков-любителей, которые дополнили силы более чем 200 кораблей Королевских ВМС.

Дюнкерк можно было без труда заметить с большого расстояния как с моря, так и со стороны суши. Из горящего города, который немецкая авиация подвергла жестокой бомбардировке, поднимались в небо столбы дыма. Пылали нефтяные цистерны, испуская густые клубы черного дыма. Все дороги, ведущие в город, были забиты брошенными и неисправными военными автомобилями.

Отношения между английскими и французскими старшими офицерами, особенно в штабе адмирала Жана Абриаля, командующего французским Северным флотом, становились все более враждебными. Не могли улучшить ситуацию и грабежи, устраиваемые в Дюнкерке и английскими, и французскими войсками, причем каждая из сторон винила в них другую. Водопровод не работал, поэтому многие военные утоляли жажду вином, пивом или более крепкими напитками, напиваясь допьяна.

Пляжи и порт были заполнены войсками, выстроившимися в очередь на погрузку. При каждом налете люфтваффе, когда завывали сирены заходивших на бомбежку, как «стая огромных дьявольских чаек», «юнкерсов», солдаты спасались бегством. Стоял оглушительный грохот, многоствольные зенитные установки стоявших у мола эсминцев, палили изо всех сил. Как только налет заканчивался, солдаты бросались назад, боясь потерять свое место в очереди. Некоторые не выдерживали напряжения, но помочь им было практически нечем.

Ночью солдаты стояли в море по плечи в воде, ожидая пока их подберут спасательные шлюпки и лодки. Большинство из них были так измотаны и беспомощны в промокшем обмундировании и ботинках, что морякам приходилось с ругательствами втаскивать их через борт за ремни военной формы.

Королевские ВМС пострадали ничуть не меньше, чем спасаемые ими солдаты. 29 мая, когда Геринг под напором Гитлера бросил на Дюнкерк свои главные силы, десять эсминцев и множество других судов были потоплены или серьезно повреждены. Эти потери заставили адмиралтейство отвести от Дюнкерка крупные эскадренные миноносцы, которые были совершенно необходимы для защиты юга Англии. Но уже на следующий день их вернули, потому что эвакуация резко замедлилась, а каждый такой эсминец мог забрать до тысячи солдат за один раз.

В этот же день Гренадерский гвардейский, Колдстримский гвардейский и Королевский Беркширский полки 3-й пехотной дивизии вели тяжелые оборонительные бои на внутреннем периметре обороны. Им едва удавалось сдерживать атаки немецких войск, которые в случае успеха положили бы конец дальнейшей эвакуации. Французские войска 68-й дивизии продолжали удерживать западный и юго-западный секторы по периметру Дюнкерка, но напряжение внутри англо-французского союза возросло до крайности.

Французы не сомневались, что англичане при эвакуации отдадут предпочтение своим солдатам и офицерам, и из Лондона действительно поступили на этот счет противоречивые приказы. Французские военнослужащие часто подходили к пунктам погрузки англичан, но им не разрешали садиться на корабли, что, естественно, приводило к ужасным сценам. Солдаты-англичане, раздраженные тем, что французы несли с собой какие-то тюки, когда им было приказано оставить все личные вещи, сталкивали их с ограждений гавани в море. Известен эпизод, связанный с тем, что английские военные внезапно отправили от берега судно, предназначенное для французов. При этом немало французских солдат, пытавшихся взобраться на борт, оказались сброшенными в море.

Даже всем известное обаяние генерал-майора Гарольда Александера, командира 1-й дивизии, не могло смягчить гнев генерала Робера Фагальда, командира французского XVI корпуса, и адмирала Абриаля, когда те услышали от него, что ему приказано обеспечить погрузку максимально возможного числа англичан. Они предъявили письмо от лорда Горта, в котором тот заверял, что три английские дивизии будут оставлены на берегу, чтобы удержать периметр порта. Адмирал Абриаль даже пригрозил закрыть порт Дюнкерка для английских войск.

Сообщения об этом столкновении были отправлены в Лондон и Париж, где Черчилль совещался с Рейно, Вейганом и адмиралом Франсуа Дарланом, главкомом французских ВМС. Вейган признал, что Дюнкерк не может держаться до бесконечности. Черчилль настаивал на том, что эвакуация должна проходить на равных условиях, но Лондон не разделял его надежду на сохранение духа союзничества. Там была принята не высказываемая вслух идея, что Великобритания должна позаботиться о себе, поскольку Франция, очевидно, собирается сдаться. Непросто сохранить дружеские отношения между союзниками в дни побед, но в час поражения неизбежно возникают неимоверные взаимные обвинения.

30 мая казалось, что половина Британского экспедиционного корпуса останется во Франции. Но на следующий день Королевские ВМС и «малые суда» выступили во всей своей мощи: эсминцы, минные тральщики, яхты, колесные пароходы, буксиры, спасательные шлюпки, рыбацкие шхуны и прогулочные суда. Многие небольшие суда переправляли солдат с берега на более крупные корабли. Одна из яхт, «Санфлауэр», принадлежала коммандеру К. Х. Лайтоллеру, старейшему из выживших офицеров «Титаника». Чудо Дюнкерка стало возможно благодаря тому, что в самые главные дни и ночи эвакуации море было спокойно.

На борту эсминцев матросы Королевских ВМС раздавали измученным и голодным солдатам чашки с какао, банки говяжьей тушенки и хлеб. Но добраться до корабля во время все более назойливых атак люфтваффе, усиливавшихся всякий раз, когда в прикрытии английских истребителей возникала хотя бы малая брешь, еще не означало попасть в тихую гавань. Трудно было забыть вид ужасных ранений, полученных во время атак с воздуха, людей, утонувших на потопленных кораблях, их крики о помощи. А условия для раненых, оставшихся внутри периметра обороны Дюнкерка, были намного хуже: вспомогательный медицинский персонал и врачи почти ничего не могли сделать, чтобы облегчить страдания умирающих. Даже те, кому удалось эвакуироваться, не находили особого облегчения, когда прибывали в Дувр. Массовая эвакуация намного превышала возможности государственной машины. Военно-санитарные поезда развозили раненых в разные концы страны. Один раненый солдат, вышедший живым из ада Дюнкерка, не мог поверить своим глазам, увидев из окна поезда мужчин в белых фланелевых костюмах, играющих в крикет так, как будто Великобритания еще не воевала. У многих раненных, когда их, наконец, начинали лечить, в ранах под первичными повязками обнаруживались личинки насекомых. Другие страдали от гангрены, и им приходилось ампутировать конечности.

Утром 1 июня арьергард в Дюнкерке, в состав которого входила 1-я гвардейская бригада, был вынужден отступить перед мощным натиском немцев, форсировавших канал Берг-Фюрне. Некоторые солдаты и даже целые взводы просто падали от усталости, но за храбрость, проявленную в тот день, один из военнослужащих был награжден Крестом Виктории, а несколько других получили медали. Эвакуацию в дневное время теперь пришлось прекратить из-за тяжелых потерь Королевских ВМС и утраты двух плавучих госпиталей, из которых один был потоплен, а другой получил серьезные повреждения. Последний корабль прибыл в район Дюнкерка ночью 3 июня. Генерал-майор Александер на моторной лодке в последний раз проплыл вдоль берега и гавани туда и обратно, окликая солдат, которые еще могли там остаться. Незадолго до полуночи сопровождавший генерал-майора офицер флота капитан Билл Теннант смог отправить адмиралу Рамсею в Дувр сообщение о том, что поставленная перед ними задача выполнена.

Вместо 45 тыс. солдат и офицеров, которых предполагало спасти адмиралтейство, английские военные корабли и различные гражданские суда вывезли около 338 тыс. солдат и офицеров союзных войск, из которых 193 тыс. были британцами, а остальные – французами. Приблизительно 80 тыс. солдат, в основном французов, остались на захваченной территории из-за нерешительности командиров и неразберихи при отходе. За время кампании в Бельгии и северо-восточной Франции потери Великобритании составили 68 тыс. человек. Почти все оставшиеся танки и автотранспорт, основную часть артиллерийских орудий и огромное количество складов пришлось уничтожить. Польские соединения, находившиеся во Франции, тоже переправились в Великобританию, оправдав придуманное для них Геббельсом презрительное прозвище «туристы Сикорского».

В Великобритании реакция на эти события была разной: преувеличенные страхи смешивались с чувством облегчения от того, что Британский экспедиционный корпус спасен. Министерство информации было озабочено тем, что настроения в народе были «пожалуй, даже чересчур хороши». Вместе с тем в сознание людей начинала проникать возможность немецкого вторжения. Ходили слухи о немецких парашютистах, переодетых монахинями. Некоторые люди действительно верили, что в Германии «умственно неполноценные, психически больные люди были завербованы в отряды самоубийц» и что «немцы прокопали туннель под Швейцарией и вышли из-под земли в Тулузе». Угроза вторжения не могла не вызвать безотчетного страха перед находящимися в Англии иностранцами. Mass Observation после эвакуации из Дюнкерка отмечал, что французов встречали тепло, а голландских и бельгийских беженцев сторонились.

Немцы же, не теряя времени, перешли к следующему этапу своей кампании. 6 июня они атаковали позиции вдоль рек Сомма и Эна, имея значительное численное преимущество в живой силе и полное господство в воздухе. Французские дивизии, оправившись от первоначального шока поражения, сражались с большой храбростью, но было уже слишком поздно. Черчилль, получивший от Даудинга предупреждение, что тот не располагает достаточным количеством истребителей для обороны Великобритании, ответил отказом на просьбы Франции прислать на континент новые истребители. К югу от Соммы все еще находились английские войска численностью около 100 тыс. человек, включая 51-ю Хайлендскую дивизию, которая вскоре вместе с 41-й французской дивизией оказалась в окружении в районе Сен-Валери.

Пытаясь предотвратить выход Франции из войны, Черчилль отправил через Ла-Манш другие экспедиционные войска под командованием сэра Алана Брука. Перед отправкой Брук предупредил Идена, что, осознавая дипломатические требования этой миссии, правительство должно признать невозможность достижения военного успеха. Некоторые французские части сражались хорошо, однако другие все же старались скрытно отойти с позиций и присоединиться к колоннам беженцев, двигавшихся в юго-западную часть Франции. Слухи об отравляющих газах и зверствах немцев сеяли панику.

Автомобили богачей, казалось, подготовившихся заранее, сплошным потоком шли в тыл. То, что они выехали раньше всех, позволяло им скупать по пути следования таявшие запасы бензина. За ними двигались представители среднего класса в более скромных автомобилях, с привязанными к крышам матрасами, а внутри машин находились самые ценные вещи, в том числе собака или кошка, или клетка с канарейкой. Более бедные семьи передвигались пешком, используя для перевозки своих вещей велосипеды, ручные тележки, лошадей и коляски. Заторы на дорогах тянулись на сотни километров, поэтому зачастую автомобили двигались приблизительно с той же скоростью, что и бредущие пешком люди. Двигатели закипали на жаре, и каждый раз, трогаясь, они проезжали всего несколько метров и вновь замирали в заторе.

Эти испуганные люди, почти восемь миллионов человек, сплошным потоком движущиеся на юго-запад, вскоре обнаружили, что невозможно достать не только бензин, но и продукты питания. Бегущие от немцев в огромном количестве горожане, скупавшие все бакалейные товары, до последнего батона хлеба, скоро заставили забыть о сочувствии к себе. Вместо этого у местного населения, которое воспринимало их как стаю саранчи, возникло возмущение, несмотря на многих раненых при налетах и бомбежках немецкой авиации, на забитые людьми дороги. И снова именно женщины стойко держали удар, они переживали это бедствие самоотверженно и спокойно. Мужчины же плакали от отчаяния.

10 июня Муссолини объявил войну Франции и Великобритании, отдавая себе отчет в том, что его страна крайне слаба и в военном, и в материальном отношении. Он был решительно настроен не упустить свой шанс, и получить новые территории прежде, чем будет заключен мир. Но наступление итальянской армии в Альпах, о котором не проинформировали немцев, обернулось полным провалом. Французы потеряли чуть более 200 человек. Потери итальянцев составили 6 тыс. убитыми и ранеными, включая более 2 тыс. случаев серьезного обморожения.

Приняв решение, которое только усилило неразбериху, французское правительство переехало в долину Луары. Министерства и военные штабы разместили в различных шато. 11 июня Черчилль прилетел в город Бриар на берегу Луары, где он должен был встретиться с лидерами Франции. Его самолет, эскортируемый эскадрильей «харрикейнов», приземлился на опустевшем аэродроме, распложенном недалеко от города. Черчилля сопровождали сэр Джонн Дилл, на тот момент уже начальник Генерального штаба, генерал-майор Гастингс Исмей, секретарь военного кабинета, и генерал-майор Эдвард Спирс, личный представитель Черчилля при французском правительстве. Их отвезли в Шато де Мюге, временную штаб-квартиру генерала Вейгана.

В темной столовой их ждал Поль Рейно, мужчина маленького роста, с четко обрисованными дугами бровей на «опухшем от усталости лице». Рейно был на грани нервного истощения. Его сопровождали раздражительный Вейган и маршал Петен. За ними стоял ставший заместителем военного министра генерал де Голль – бывший протеже Петена, пока их отношения не испортились перед началом войны. Пирс отметил, что, несмотря на вежливый прием Рейно, английской делегации дали почувствовать себя «бедными родственниками на поминках».

Вейган описал катастрофу в самых мрачных тонах. Черчилль в тот жаркий день был одет в плотный черный костюм, но это никак не помешало ему вести доброжелательную и очень энергичную беседу на его неповторимой смеси английского и французского. Не зная о том, что Вейган уже отдал приказ сдать немцам Париж, Черчилль отстаивал план партизанской войны и обороны каждого здания в городе. Эти идеи привели в ужас и Вейгана, и Петена, который решил нарушить свое молчание и сказал: «Но это значит погубить страну!» Их главной заботой было сохранение достаточного числа войск для подавления революционных беспорядков. Их мучила навязчивая идея, что в оставленном ими Париже власть могут захватить коммунисты. Вейган, стараясь переложить на других ответственность за то, что сопротивление французской армии рухнуло, потребовал еще больше английских истребителей, зная, что англичане будут вынуждены ответить отказом. Всего несколькими днями ранее он обвинял в поражении Франции не генералов, а Народный фронт и школьных учителей, которые «отказались развивать в детях чувство патриотизма и жертвенности». Оценки Петена были такими же. «Эта страна, – сказал он Спирсу, – испорчена политиками». Возможно, в этом высказывании было много правды. Францию раздирали противоречия, и обвинения в измене не могли не прозвучать.

Черчилль и его спутники улетели в Лондон, не питая больше никаких иллюзий, хотя им и удалось добиться обещания, что соглашение о перемирии не будет подписано без консультаций с Англией. Основным вопросом, с точки зрения англичан, было будущее французского флота, а также вопрос о том, будет ли правительство Рейно продолжать вести войну из французской части Северной Африки. Но Вейган и Петен были решительно против этого, будучи уверенными, что в отсутствие правительства Франция будет ввергнута в хаос. Вечером следующего дня, 12 июня, Вейган на совещании кабинета министров, членом которого он не был, открыто потребовал заключения перемирия. Рейно попытался напомнить ему, что Гитлер был не пожилым джентльменом типа Вильгельма I образца 1871-го года, а новым Чингисханом. Этот шаг оказался последней попыткой Рейно повлиять на своего главнокомандующего.

Париж почти полностью опустел. Огромный столб черного дыма поднимался с нефтеперегонного завода «Стандард Ойл», который подожгли по требованию французского генштаба и посольства США, чтобы бензин не попал в руки к немцам. В 1940-м году франко-американские отношения были очень теплыми. Французское руководство настолько доверяло послу США Уильяму Буллиту, что его временно назначили мэром и попросили вести переговоры о сдаче столицы немцам. После того как немецкие офицеры под флагом парламентеров были застрелены у заставы Сен-Дени на северной окраине Парижа, генерал-полковник Георг фон Кюхлер, командующий немецкой Десятой армией, отдал приказ бомбить Париж. Буллит вмешался, и ему удалось спасти Париж от разрушения.

13 июня, когда немцы уже готовились войти в Париж, Черчилль вылетел в Тур на новую встречу. Его худшие опасения подтвердились. По подсказке Вейгана, Рейно спросил, могут ли англичане освободить Францию от ее обязательства не заключать сепаратный мир. Лишь очень немногие, в том числе Жорж Мандель, министр внутренних дел, и очень молодой генерал де Голль были настроены бороться любой ценой. Рейно, хотя и соглашался с ними, был, по словам Спирса, как будто спеленат пораженцами и стал парализованной мумией.

Столкнувшись с требованием сепаратного мира со стороны французов, Черчилль сказал, что понимает их положение. Пораженцы произвольно истолковали его слова как согласие, что он горячо отрицал. Он не был готов освободить французов от их обязательства, до тех пор пока англичане не будут уверены, что немцы никоим образом не смогут захватить французский флот. Флот в руках противника сделал бы перспективу вторжения в Великобританию значительно более реальной. Он требовал, чтобы Рейно вступил в контакт с президентом США Рузвельтом с целью проверить, будут ли готовы США помочь Франции в экстремальных обстоятельствах. Каждый день продолжавшегося сопротивления Франции увеличивал шансы Великобритании подготовиться к наступлению немцев.

В тот же вечер в Шато-де-Канже состоялось заседание Совета министров. Вейган, настаивавший на заключении перемирия, заявил, что коммунисты захватили власть в Париже, а их руководитель Морис Торез взял под контроль Елисейский дворец, что было просто бредом. Мандель тут же позвонил в столицу префекту полиции, и тот подтвердил, что это абсолютно не соответствует действительности. Хотя Вейгану таким образом и закрыли рот, маршал Петен достал из кармана документ и начал читать. Он не только настаивал на перемирии, но и не допускал мысли о том, что правительство уедет из страны. «Я останусь с французским народом, чтобы разделить с ним его боль и страдания». Петен, прервавший теперь свое обычное молчание, объявил о решении содействовать порабощению Франции. Рейно, имевшему поддержку достаточного числа министров и глав Палаты депутатов и Сената, все же не хватило смелости уволить его. Губительный компромисс был достигнут. На следующий день участники соглашения ждали ответа от президента Рузвельта, прежде чем принять окончательное решение о перемирии. Еще через день правительство уехало в Бордо, и начался последний акт трагедии.

Худшие опасения генерала Брука сбылись вскоре после того, как он приземлился в Шербуре. Вечером 13 июня он уже был в штабе Вейгана под Бриаром, но сам Вейган в это время находился на заседании Совета министров в Шато-де-Канже. Брук встретился с ним на следующий день. Вейгана заботил не столько крах армии, сколько то, что его военная карьера не завершилась на высокой ноте. Брук позвонил в Лондон и сообщил, что не согласен с полученным приказом оборонять Бретань силами Второго британского экспедиционного корпуса. Этот план вынашивали де Голль и Черчилль. Генерал Дилл сразу понял, что происходит. Он приостановил отправку во Францию подкреплений. Они с Бруком пришли к согласию о том, что все английские войска, остававшиеся на северо-западе Франции, должны быть отведены в порты Нормандии и Бретани для эвакуации.

Вернувшись в Лондон, Черчилль пришел в ужас от решения Брука. Брук целых полчаса раздраженно объяснял ему по телефону сложившуюся ситуацию. Премьер-министр настаивал на том, что Брук был направлен во Францию, чтобы дать французам почувствовать поддержку со стороны англичан. Брук ответил, что «невозможно заставить труп чувствовать, а французская армия в сущности мертва». Продолжать поддерживать Францию «означало просто бесцельно загубить хорошие войска». Брука рассердило предположение, что он «струсил», и он не отступил от своей точки зрения. В конце концов Черчилль признал, что другого выхода нет.

Немецкие войска все еще были озадачены такой готовностью большинства французских солдат сдаться. «Мы были первыми из тех, кто вступил в один из городов, – писал солдат 62-й пехотной дивизии. – Французские солдаты сидели в барах два дня, ожидая, когда их возьмут в плен. Вот так это было во Франции, и такой была знаменитая “великая нация”».

16 июня маршал Петен заявил, что он подаст в отставку, если правительство немедленно не попытается заключить перемирие. Его убедили дождаться ответа из Лондона. Полученный от президента Рузвельта ответ на отправленный ранее призыв Рейно был полон сочувствия, но не содержал никаких обещаний. Из Лондона генерал де Голль прочитал по телефону предложение, впервые выдвинутое Жаном Монне, которого позднее стали считать отцом идеи общеевропейского единства. В то время он отвечал за закупки вооружений. Великобритания и Франция, предлагал он, должны сформировать объединенное государство с единым военным министерством. Черчилля увлекал этот план, позволявший удержать Францию в войне, Рейно тоже был настроен оптимистично. Но едва он представил этот план на рассмотрение кабинета министров, у большинства план вызвал возмущение и негодование. Петен определил его как «брак с трупом», а другие опасались, что «вероломный Альбион» пытается поглотить их страну и колонии, переживающие момент крайней слабости.

Глубоко удрученный Рейно отправился к президенту Лебрену и вручил прошение об отставке. Он находился на грани нервного срыва. Лебрен пытался убедить его остаться, но Рейно утратил все надежды на возможность сопротивляться заключению перемирия. Он даже порекомендовал предложить маршалу Петену сформировать правительство для заключения перемирия. Лебрен, будучи на стороне Рейно, все же решил поступить так, как он предложил. В 23.00 Петен стал председателем нового Совета министров. Третья Республика была фактически мертва. Некоторые историки, приводя при этом определенные подтверждения, отстаивают тезис, что Третья республика погибла еще в результате внутреннего военного переворота, устроенного Петеном, Вейганом и адмиралом Дарланом, и успешно завершенным 11 июня в Бриаре. Роль Дарлана состояла в том, чтобы сделать невозможным использование французского флота для эвакуации правительства и войск в Северную Африку для продолжения войны.

В тот вечер де Голль вернулся в Бордо на самолете, предоставленном ему по распоряжению Черчилля. Прибыв туда, он обнаружил, что его патрон ушел в отставку, а сам он больше не входит в состав правительства. В любой момент он мог получить от Вейгана приказы, которым как офицер французской армии не имел права не подчиниться. Стараясь не выделяться, что было непросто при его росте и запоминающемся лице, он отправился к Рейно и заявил ему, что имеет намерение вернуться в Англию, чтобы продолжать там борьбу. Рейно выделил ему 100 тыс. франков из секретного фонда. Спирс пытался убедить Жоржа Манделя уехать с ними, но тот отказался. Будучи евреем, он не хотел выглядеть дезертиром, но при этом недооценил возрождавшийся в его стране антисемитизм. В конечном счете это стоило ему жизни.

Де Голль, его адъютант и Спирс вылетели с аэродрома, забитого выведенными из строя самолетами. Пока они через Нормандские острова летели в Лондон, Петен по радио сообщил французам новость об усилиях по заключению перемирия. Франция потеряла 92 тыс. человек убитыми и 200 тыс. ранеными. Почти два миллиона французов попали в плен. Французская армия, расколотая изнутри, частично из-за коммунистической пропаганды и пропаганды крайне правого крыла, подарила Германии легкую победу, не говоря уже о значительном количестве автотранспорта, который немцы через год использовали для нападения на Советский Союз.

В Великобритании люди буквально онемели от шока, вызванного новостью о капитуляции Франции. Правительство усугубило эти настроения, сообщив, что впредь в церквах не будут звонить в колокола, а исключением может стать лишь предупреждение о вторжении. В официальных брошюрах, которые почтальоны разносили по всем домам, жителей предупреждали, что в случае высадки немецкого десанта следует оставаться дома. Если люди побегут, создавая заторы на дорогах, летчики люфтваффе будут расстреливать их из пулеметов.

Генерал Брук спешил с эвакуацией еще оставшихся во Франции английских войск, и это было абсолютно необходимо, поскольку после заявления Петена они оказались в незавидной ситуации. К утру 17 июня из общего числа в 124 тыс. английских военных, еще находившихся во Франции, 57 тыс. смогли выбраться оттуда. Развернулась широкомасштабная морская операция, целью которой было вывезти максимально возможное количество еще остававшихся военнослужащих из Сен-Назера в Бретани. По имеющимся оценкам, в тот день пассажирский лайнер Lankastria, принадлежавший компании «Кунард» принял на борт более 6 тыс. английских военнослужащих и гражданских лиц. Немецкие самолеты потопили судно, и более 3500 его пассажиров считаются погибшими, включая многих находившихся в нижних помещениях судна. Эта катастрофа стала самой страшной трагедией на море в истории Великобритании. Несмотря на эту катастрофу, во время второй эвакуации в Англию возвратились еще 191 тыс. человек из союзных войск.

Черчилль тепло принял де Голля в Лондоне, стараясь не показать своего разочарования тем, что не прилетели ни Рейно, ни Мандель. 18 июня, на следующий день после своего прибытия, де Голль обратился к народу Франции по радио. Этому дню суждено будет войти в историю и запомниться надолго (по случайному совпадению он оказался еще и 125-й годовщиной битвы при Ватерлоо, хотя сам де Голль тогда этого не знал). Дафф Купер, министр информации и франкофил, столкнулся с тем, что министерство иностранных дел было категорически против выступления де Голля. Оно боялось спровоцировать администрацию Петена в тот момент, когда будущее французского флота было еще неясно. Но Купер, поддержанный Черчиллем и военным кабинетом, дал распоряжение Би-Би-Си выпустить передачу в эфир.

Для своего знаменитого обращения, хотя оно и было услышано тогда лишь очень немногими французами, де Голль воспользовался радио, чтобы «поднять флаг» свободных французов, то есть «Сражающейся Франции» – la France combattante. Не имея возможности выступить против администрации Петена напрямую, де Голль активно призвал к оружию, хотя в более поздней редакции этот призыв звучал так: «Франция проиграла битву! Но Франция не проиграла войну!»

Признав поражение Франции в новой, по форме ведения, войне – современной и механизированной, он предсказал, что промышленная мощь США круто повернет вал событий, становившихся мировой войной. Таким образом, он подсознательно отвергал мнение капитулянтов о том, что Великобритания потерпит поражение в течение трех недель и что Гитлер будет диктовать условия мира всей Европе.

Черчилль в «свой звездный час», в произнесенной им в тот же день речи в Палате общин, также упоминал, что США должны вступить в войну на стороне свободы. Битва за Францию действительно закончилась, а Битва за Британию должна была вот-вот начаться.

Глава 8 Oперация «Морской лев» и Битва за Британию Июнь–ноябрь 1940 г.

18-го июня 1940 г. Гитлер встретился в Мюнхене с Муссолини и изложил ему условия перемирия с Францией. Он не хотел навязывать Франции жесткие условия, и поэтому Италии не будет позволено завладеть французским флотом или колониями, хотя Муссолини на это очень надеялся. Итальянцы даже не будут присутствовать на церемонии подписания перемирия. Тем временем Япония поторопилась воспользоваться поражением Франции. Правительство Токио предупредило Петена о необходимости немедленно прекратить военные поставки силам националистов в Китае через Индокитай. Вторжения во Французский Индокитай можно было ожидать в любой момент. Французский губернатор колонии поддался нажиму со стороны японцев и разрешил им разместить свои войска и авиацию в Тонкине.

21 июня подготовка к заключению перемирия была завершена. Гитлер, давно мечтавший о наступлении этого момента, приказал доставить из музея в Компьенский лес железнодорожный вагон маршала Фоша – тот самый, в котором представители Германии в 1918 г. подписали капитуляцию. Фюрер мечтал отомстить за унижение, не дававшее ему покоя многие годы. Устроившись в вагоне, Гитлер ожидал делегацию генерала Юнцера. Вместе с ним в вагоне находились Риббентроп, заместитель фюрера по партии Рудольф Гесс, Геринг, Редер, Браухич и генерал-полковник Вильгельм Кейтель, начальник штаба Верховного главного командования вермахта. Офицер СС Отто Гюнше, адъютант Гитлера, взял с собой пистолет на тот случай, если кто-нибудь из делегатов-французов попытается напасть на Гитлера. Пока Кейтель зачитывал условия перемирия, Гитлер хранил молчание. Затем он ушел и позвонил Геббельсу. «Теперь позор смыт, – записал Геббельс в своем дневнике. – Ощущение, будто родился заново».

Юнцеру сообщили о том, что вермахт оккупирует северную половину Франции и Атлантическое побережье. Правительству маршала Петена оставят две пятых территории страны и разрешат держать армию численностью в 100 тыс. человек. Франция должна будет оплачивать расходы немцев на оккупацию, причем устанавливался фантастически выгодный курс рейхсмарки по отношению к французскому франку. Германия, однако, обязалась не претендовать на французский флот и колонии. Гитлер понимал, что именно от этих двух пунктов не откажутся даже Петен и Вейган. Он хотел оторвать Францию от Великобритании и иметь гарантию, что французский флот не будет передан бывшему союзнику. Он даже отверг настойчивые пожелания ВМС Германии завладеть французским флотом, чтобы «продолжить войну против Великобритании».

Генерал Юнцер, подписав условия перемирия по указанию Вейгана, чувствовал угрызения совести. Он якобы сказал, что «если в ближайшие три месяца Великобританию не поставят на колени, мы войдем в историю как величайшие преступники». Перемирие официально вступило в силу ранним утром 25 июня. Гитлер выступил с официальным заявлением, в котором объявил о «самой великой победе всех времен». В Германии было приказано на десять дней вывесить государственные флаги и в течение недели звонить в колокола. Затем, рано утром 28 июня, Гитлер совершил экскурсию по Парижу, в сопровождении скульптора Арно Брекера и архитекторов Альберта Шпеера и Германа Гизлера. По иронии судьбы, в его свите был и генерал-майор Ханс Шпайдель, которому спустя четыре года предстояло стать главным во Франции заговорщиком против Гитлера. Париж не произвел на Гитлера особого впечатления. Он предполагал, что планируемая им новая столица Великой Германии будет гораздо величественнее. Он вернулся в Германию, где разработал план своего триумфального въезда в Берлин и рассмотрел обращенный к Великобритании призыв принять условия мира, выдвигаемые Германией – этот призыв должен был утвердить рейхстаг.

Вместе с тем Гитлера беспокоил произошедший 28 июня захват Советским Союзом Бессарабии и Северной Буковины, принадлежавших Румынии. Амбиции Сталина в этом регионе угрожали дельте Дуная и месторождениям нефти в Плоешти, имевшим жизненно важное значение для Германии. Через три дня после этого события правительство Румынии отказалось от англо-французских гарантий по обеспечению ее границ и направило своих эмиссаров в Берлин. «Ось» должна была вот-вот приобрести еще одного союзника.

Черчилль, как и ранее, настроенный на продолжение борьбы, пришел к жесткому решению. Он, безусловно, жалел о телеграмме, направленной им Рузвельту 21 мая, в ней он поднимал вопрос о возможном поражении Великобритании и потере Королевского флота. В тот момент ему нужен был жест, который показал бы США и всему свободному миру его непреклонную готовность к сопротивлению. Поскольку вопрос французского флота, который мог попасть в руки Германии, волновал Черчилля больше всего, он решил раз и навсегда избавиться от этой проблемы. Он не получил ответа на свое послание, направленное новому французскому правительству, в котором настаивал на переходе французских военных кораблей в английские порты. Предыдущие заверения адмирала Дарлана уже не могли успокоить Черчилля, особенно учитывая то, что адмирал тайно присоединился к капитулянтам. Гарантии же Гитлера в рамках перемирия могли быть легко отброшены, как и все его прежние обещания. Французский флот был бы неоценим для немцев при вторжении в Великобританию, особенно после потерь, понесенных немецкими ВМС у берегов Норвегии. Вступление же в войну Италии представляло собой угрозу для господства Королевского флота на Средиземном море.

Нейтрализация очень сильных французских ВМС была, вне сомнений, задачей нереальной. «Вам поручается одна из самых неприятных и тяжелых задач, которые когда-либо приходилось решать английскому адмиралу, – писал Черчилль в секретном приказе адмиралу сэру Джеймсу Сомервиллу, когда его Соединение «Н» вышло в море из Гибралтара вечером 2 июля. Сомервилл, как и большинство английских морских офицеров, был категорически против того, чтобы применить силу по отношению к флоту союзников, с которым он тесно сотрудничал на основе взаимопонимания. Он обратился по спецсвязи в адмиралтейство за разъяснениями относительно операции «Катапульта» и получил в ответ весьма необычные указания. Французам предоставлялся выбор: они могли присоединиться к англичанам и продолжать войну против Германии и Италии, могли отплыть в любой порт, принадлежащий Британии, в любой порт Французской Вест-Индии (например, на Мартинику) или в США, либо затопить свои корабли в течение шести часов. Если же французы не примут ни одного из указанных вариантов, то адмирал, по «приказу Правительства Его Величества обязан применить силу в любой форме с целью не допустить, чтобы французские корабли попали в руки Германии или Италии».

Перед рассветом 3 июля англичане начали операцию. Французские военные корабли, находившиеся в портах южной Англии, были захвачены вооруженными абордажными командами, почти без людских потерь. В Александрии был использован более джентльменский подход: адмирал сэр Эндрю Каннингем блокировал французскую эскадру в гавани. Но во французской Северной Африке, в порту Мерс-эль-Кебир (неподалеку от Орана), где в былые времена находилась база берберских пиратов, разыгралась настоящая трагедия.

Британский эсминец Foxhound появился в районе порта на рассвете и, как только рассеялась утренняя дымка, представитель Сомервилла капитан Седрик Холланд подал сигнал о том, что он желает встретиться с французским командующим. Адмирал Марсель Жансуль, под командованием которого находились линкоры Strasbourg, Bretagne и Provence и небольшой отряд быстроходных эсминцев, отказался принять Холланда на своем флагмане Dunkerque. Холланд тогда предпринял безуспешную попытку провести переговоры через одного из хорошо знакомых ему офицеров-артиллеристов, служившего на Dunkerque. Жансуль твердо стоял на том, что корабли французских ВМС никогда не перейдут под контроль немцев или итальянцев. Если же англичане будут продолжать свои угрозы, его эскадра применит силу против силы. Поскольку Жансуль по-прежнему отказываться принять Холланда, тот переслал ему письменный ультиматум с изложением имеющихся вариантов. Возможность отплытия на Мартинику или в США, которая даже адмиралом Дарланом рассматривалась как приемлемый вариант, редко упоминается во французском изложении этого события, возможно, из-за того что Жансуль в своих сообщениях Дарлану об этом даже не упомянул.

День становился все жарче. Холланд не оставлял своих попыток, но Жансуль категорически отказывался уступать. В 15.00, когда истек срок ультиматума, Сомервилл приказал самолетам «сордфиш» с авианосца Ark Royal сбросить магнитные мины у входа в гавань. Он надеялся этим убедить Жансуля в том, что не блефует. Наконец, Жансуль согласился встретиться с Холландом лично, и срок ультиматума был продлен до 17.30. Французы старались выиграть время, но Сомервилл, крайне отрицательно относившийся к полученному им приказу, был согласен пойти на такой риск. Поднимаясь на борт Dunkerque, Холланд, несомненно, задумался о таком неудачном совпадении названий. Он не мог не отметить, что французские команды заняли места по боевому расписанию, а буксиры стояли наготове, чтобы отвести четыре линкора от пирсов.

Жансуль предупредил Холланда о том, что если англичане откроют огонь, то это будет «равносильно объявлению войны». Он затопит свои корабли лишь в том случае, если немцы попытаются захватить их. Но Сомервилл находился под давлением адмиралтейства, которое требовало быстро завершить дело: к Мерс-эль-Кебиру, как следовало из данных радиоперехвата, приближалась эскадра французских крейсеров с базы в порту Алжир. Английский адмирал отправил Жансулю сообщение, в котором настаивал на том, что в случае отказа немедленно принять один из вариантов, он будет вынужден, как и предупреждал, в 17.30 открыть огонь. Холланду пришлось срочно покинуть французский корабль. Сомервилл прождал еще почти полчаса сверх второго, продленного срока ультиматума – в надежде, что французы изменят свое решение.

В 17.54 линейный крейсер Hood и линкоры Valiant и Resolution открыли огонь из 15-дюймовых орудий главного калибра. Dunkerque и Provence получили серьезные повреждения, а Bretagne взорвалась и, опрокинувшись, затонула. Другие корабли по счастливой случайности не пострадали, но Сомервилл прекратил огонь, чтобы дать Жансулю еще один шанс. Он не увидел, что Strasbourg и два из трех эскадренных миноносцев, прячась в густом дыму, сумели выйти в открытое море. Когда самолет-разведчик оповестил английского адмирала об их уходе, он не поверил донесению, считая, что поставленные мины должны были не позволить кораблям выйти из порта. В конце концов Hood отправился в погоню, а с Ark Royal взлетели самолеты «сордфиш» и «скьюе», но были перехвачены французскими истребителями, взлетевшими с аэродрома в Оране. Тем временем на побережье Северной Африки быстро опускалась ночь.

Потери на борту получивших повреждения в Мерс-эль-Кебир кораблей, были очень велики, особенно среди тех, кто был заперт в машинных отделениях. Многие задохнулись от дыма. Французских моряки потеряли 1297 человек убитыми и 350 ранеными. Большинство погибших были с Bretagne. Королевские ВМС справедливо считали операцию «Катапульта» наиболее бесславной из всех, которые им когда-либо доводилось выполнять. Однако это сражение произвело необычайный эффект во всем мире, продемонстрировав, что Великобритания готова сражаться настолько беспощадно, насколько это потребуется. Рузвельт, в частности, был после этого уверен, что англичане не сдадутся. В Палате общин Черчилля приветствовали по той же причине, но не из ненависти к французам за их желание заключить перемирие.

Неистовая англофобия администрации Петена, шокировавшая американских дипломатов, превратилась после Мерс-эль-Кебира в крайнюю форму ненависти по отношению к англичанам. Но даже Петен и Вейган понимали, что объявление войны не принесет ничего хорошего. Они просто разорвали дипломатические отношения с Великобританией. Для Шарля де Голля это был, конечно, крайне трудный период. Очень немногие французские матросы и солдаты, оказавшиеся на английской территории, были готовы влиться в его зарождающуюся армию, в которой на тот момент насчитывалось всего несколько сот человек. Вместо этого большинство из них, испытывая тоску по родине, стремилось вернуться во Францию.

Гитлеру, который готовился с триумфом вернуться в Берлин, тоже пришлось задуматься над этими событиями. Он собирался предложить Англии «мир» сразу после своего возвращения, но теперь его стали одолевать сомнения.

Многие немцы, боявшиеся новой кровавой бани во Фландрии и Шампани, не могли прийти в себя от потрясающей победы. На этот раз они были уверены в том, что войне придет конец. Как и французские капитулянты, они думали, что Англия ни за что не выстоит в одиночку, а «партия мира» добьется смещения Черчилля. В субботу 6 июля юные особы в форме Союза немецких девушек, женского аналога гитлерюгенда, посыпали цветами всю дорогу от вокзала «Анхальтер Банхоф», куда прибывал поезд фюрера, до рейхсканцелярии. Огромные толпы народа стали собираться за шесть часов до его прибытия. Накал эмоций был необычайно высок, особенно после на удивление сдержанной реакции в Берлине на весть о взятии Парижа. Сейчас восторг немцев был куда больше, чем после присоединения Австрии. Даже противников режима захватил бурный прилив радости от победы. На этот раз он был еще сильнее от ненависти к Англии – единственному препятствию, оставшемуся на пути к установлению германской гегемонии над всей Европой.

Триумфу Гитлера в стиле римских императоров не хватало лишь пленных в цепях и рабов, которые шептали бы ему на ухо, что он все еще остается смертным. День его приезда был солнечным, это тоже казалось подтверждением чуда «погоды фюрера» по случаю знаменательных для Третьего рейха событий. Путь следования был заполнен «тысячами восторженных людей, кричавших и плакавших, доведенных до состояния исступления». Когда кортеж Гитлера из шестиколесных «мерседесов» достиг рейхсканцелярии, восторженные вопли представительниц Союза немецких девушек смешались с ревом толпы, призывавшей фюрера появиться на балконе.

Несколькими днями позже Гитлер принял решение. Обдумав все возможные варианты стратегии войны против Англии и обсудив с главнокомандующими видами вооруженных сил возможность вторжения, он издал «Директиву №16 о подготовке к операции по высадке в Англии». Первый такой план действий под названием Studie Nordwest был составлен еще в декабре предыдущего года. Однако и до того, как немецкий военно-морской флот понес серьезные потери в норвежской кампании, гросс-адмирал Редер настаивал на том, что вторжение можно предпринять лишь при условии полного господства люфтваффе в воздухе. Гальдер как представитель сухопутных войск считал, что вторжение должно быть крайним средством.

Перед немецким флотом стояла почти невыполнимая задача собрать достаточное количество судов для переброски через Ла-Манш первых 100 тыс. солдат и офицеров вместе с танками, автотранспортом и снаряжением. Приходилось также считаться с безусловным превосходством Королевских ВМС над немецкими. Верховное главное командование немецких вооруженных сил выделило в качестве армий вторжения Шестую, Девятую и Шестнадцатую армии, дислоцированные вдоль побережья Ла-Манша от Шербурского полуострова до Остенде. Затем эти силы были сокращены до двух армий – Девятой и Шестнадцатой, – которым предстояло высадиться в районе между Уэртингом и Фолкстоном.

Пререкания между различными видами вооруженных сил по поводу нерешенных проблем делали маловероятным проведение операции до начала осени с ее неустойчивой погодой. Единственным подразделением нацистской администрации, которое, судя по всему, всерьез воспринимало перспективу оккупации Великобритании, было РСХА (Главное управление имперской безопасности) Гиммлера, включавшее в себя гестапо и СД (Службу безопасности). Управление контрразведки, которым руководил Вальтер Шелленберг, представило необычайно подробные (и местами до смешного неточные) отчеты о Великобритании, вместе со «Специальным розыскным списком» на 2820 человек, которых гестапо намеревалось арестовать сразу после оккупации страны.

Гитлер был очень осторожен в отношении Англии по целому ряду других причин. Он опасался того, что в результате распада Британской империи ее колониями завладеют США, Япония и Советский Союз. Поэтому фюрер принял решение провести операцию «Морской лев» только в том случае, если люфтваффе Геринга, получившего к тому времени звание рейхсмаршала, сумеют поставить Британию на колени. В итоге в высших кругах нацистов оккупация Британии никогда не рассматривалась как первоочередная задача.

Но люфтваффе не были готовы к подобной роли. Геринг предположил, что после поражения Франции англичане будут сами обязательно искать мира. Его же воздушным армиям требовалось время на переоснащение. Потери немецкой авиации в странах Бенилюкса и Франции были намного выше, чем предполагалось. В общей сложности люфтваффе потеряли 1248 самолетов, в то время как потери Королевских ВВС составили 931 самолет. Больше времени, чем предполагалось, ушло и на то, чтобы перебросить в северную часть Франции эскадрильи немецких истребителей и бомбардировщиков. В течение первой половины июля люфтваффе просто сосредоточили свое внимание на судоходстве в Ла-Манше, устье Темзы и Северном море. Они называли это «Войной в канале». Атаки немецких пикирующих бомбардировщиков и быстроходных торпедных катеров «S-Boote» (которые англичане называли «E-boats») фактически закрыли Ла-Манш для английских транспортных судов.

19 июля Гитлер выступил с большой речью перед членами рейхстага и генералитетом на помпезной церемонии, проходившей в здании «Кролль-оперы». Поздравив своих генералов и «возликовав» по поводу военных успехов Германии, он перешел к Англии, заклеймил Черчилля как поджигателя войны и обратился с «призывом к здравому смыслу», который был тут же отвергнут британским правительством. Гитлер никак не мог понять, что позиция Черчилля, являвшая собой яркий пример непоколебимой решимости, теперь стала неуязвимой.

Раздражение Гитлера особенно усилилось после его триумфа в железнодорожном вагоне в Компьенском лесу и последовавшего за этим роста могущества Германии. Оккупация вермахтом северных и западных районов Франции предоставляла также и доступ к сырью Испании и военно-морским базам вдоль атлантического побережья. Эльзас, Лотарингия и Великое Герцогство Люксембургское, а также территория Эйпен-Мальмеди на востоке Бельгии вошли в состав рейха. Под контролем итальянцев находилась часть юго-восточной территории Франции, а остальная часть южной и центральной Франции – «свободная зона» – была оставлена «французскому государству» маршала Петена, правительство которого находилось в курортном городе Виши.

10 июля, через неделю после событий в Мерс-эль-Кебире, Национальное собрание Франции открыло свое заседание в Гран-казино города Виши. Оно проголосовало за предоставление маршалу Петену всех полномочий, при этом против высказались лишь восемьдесят из 649 депутатов. Третья республика прекратила свое существование. Новое французское государство – Etat Francais, – которое претендовало на то, чтобы воплощать такие традиционные ценности, как «труд, семья, отечество», символизировало на деле полную моральную и политическую деградацию, сутью которой стали ксенофобия и репрессии. Его деятели так никогда и не согласились признать, что своей политикой помогали нацистской Германии, ибо неоккупированная часть Франции проводила угодную нацистам политику.

Франции пришлось не только оплачивать свою собственную оккупацию, но и возместить Германии пятую часть расходов на ведение войны. Сильно завышенные цифры и несправедливый обменный курс рейхсмарки, установленный Берлином, не подлежали обсуждению. Это было огромным бонусом для оккупационной армии. «Теперь мы можем здесь столько всего купить на немецкие деньги, – писал один из солдат, – и все стоит буквально копейки. Мы разместились в большой деревне, но местные магазины уже почти совсем опустели». В Париже магазины были опустошены прежде всего стараниями немецких офицеров, находившихся в увольнении. Кроме того, нацистскому правительству удалось завладеть всеми запасами необходимого для военной промышленности сырья, а захваченные трофеи в виде оружия, автотранспорта и лошадей год спустя удовлетворили значительную часть потребностей вермахта при его нападении на Советский Союз.

Тем временем французская промышленность перестраивалась, чтобы служить нуждам завоевателей, а французское сельское хозяйство помогало немцам жить лучше, чем когда-либо со времен Первой мировой войны. Французам пришлось уменьшить ежедневное потребление мяса, жиров и сахара примерны до половины того, что получали немцы. Последние считали это справедливым возмездием за голодные годы, пережитые ими после Первой мировой войны. Французам же предлагали утешаться мыслью, что как только Англия примет предложенные ей условия, состояние всеобщего мира улучшит положение всех и каждого.

После Дюнкерка и капитуляции Франции англичане были в состоянии шока, подобного тому, который испытывает раненый, не чувствующий боли. Они знали, что положение является критическим или даже катастрофическим, а почти все вооружение и автотранспорт армии оказались брошенными на другом берегу Ла-Манша. И все же, внимая призывам Черчилля, они были почти рады полной ясности своей судьбы. Появилась утешительная мысль, что хотя англичанам никогда не удавалось успешно вести войну в начале, они обычно «выигрывали решающее сражение», даже если ни у кого не было ни малейшего представления о том, как же этого добиться. Многие британцы, в том числе и король, открыто признавали, что им стало легче от того, что французы больше не являются их союзниками. Главный маршал авиации Даудинг позднее признался, что услышав о капитуляции Франции, он опустился на колени и возблагодарил Бога за то, что больше не придется рисковать своими истребителями, летая через Ла-Манш.

Англичане ожидали, что после завоевания Франции немцы вскоре предпримут вторжение и в Англию. Генерал Алан Брук, на тот момент ответственный за оборону южного побережья, был более всего обеспокоен нехваткой оружия, бронетехники и слабой боевой подготовкой вверенных ему войск. Начальники штабов видов вооруженных сил все еще очень опасались угрозы для авиационных заводов, от которых зависело пополнение Королевских ВВС самолетами взамен потерянных во Франции. Но люфтваффе требовалось время, чтобы подготовиться к нападению на Британию, и это давало англичанам жизненно важную передышку.

У англичан, возможно, и было на тот момент не более 700 истребителей, но немцы не учли, что их противник был способен производить по 470 самолетов в месяц – вдвое больше, чем их собственная военная промышленность. В люфтваффе также были убеждены, что их летчики и самолеты значительно лучше английских. Королевские ВВС потеряли во Франции 136 летчиков, которые погибли или были захвачены в плен. Даже при условии пополнения из других стран летчиков все равно не хватало. Летные училища готовили максимально возможное число пилотов, но свежеиспеченные авиаторы имели все шансы быть сбитыми в первом же бою.

Самый крупный иностранный контингент военнослужащих авиации – более 8 тыс. человек – составляли поляки. Только у них был боевой опыт, но их интеграция в состав Королевских ВВС проходила медленно. Переговоры с генералом Сикорским, желавшим создания самостоятельных польских ВВС, проходили сложно. Однако, войдя в состав добровольческого резерва Королевских ВВС, первые группы польских летчиков сразу же показали свое мастерство. Английские летчики часто называли своих новых польских товарищей «сумасшедшими поляками» за храбрость и пренебрежение к вышестоящему начальству. Поляки довольно скоро продемонстрировали свое раздражение бюрократией, царившей в Королевских ВВС, хотя при этом признавали, что командование английских ВВС было все же намного лучше, чем в ВВС Франции.

Проблемы возникали из-за недисциплинированности польских летчиков. Причиной отчасти служило то, что польские пилоты все еще кипели гневом по отношению к своему собственному командованию за то состояние военной авиации, в каком она оказалась на момент немецкого вторжения в Польшу. Тогда они горели желанием в бою помериться силами с люфтваффе, глубоко убежденные, что все равно победят благодаря своему умению и храбрости, хотя их старые самолеты Р-11 и уступали немецким самолетам в скорости и вооружении. Но люфтваффе просто раздавили их своим количественным и техническим превосходством. Этот горький опыт, не говоря уже о том ужасном режиме, который создали в Польше Гитлер и Сталин, вызывал жгучее желание отомстить, особенно теперь, когда у них появились современные истребители. Командование Королевских ВВС поначалу совершило грубую ошибку, приняв решение пересадить польских истребителей на бомбардировщики, высокомерно полагая, что польские летчики «деморализованы» своим поражением в сентябре 1939 г.

Потрясением для поляков стали принятые в Англии манеры, как и продукты питания. Почти все они с неприязнью вспоминали о сэндвичах с рыбной пастой, которые им предложили по прибытии в Англию, и об ужасной английской кухне, будь то переваренная баранина с капустой или неизменный заварной крем, вызывавший отвращение и у французов. Это еще больше усиливало ностальгию. Но вместе с тем их потряс теплый прием большинства англичан, приветствовавших их криками «Да здравствует Польша!». Польские летчики, выглядевшие бравыми героями, впервые получили такую степень свободы и оказались в центре внимания целых толп молодых англичанок. На танцевальных площадках без знания языка обходиться было легче, чем в воздухе.

Репутация польских летчиков как безрассудных храбрецов оказалась обманчивой. Они несли меньшие потери, чем английские летчики, отчасти благодаря своему опыту, но еще и потому, что в небе они постоянно следили за готовыми подкрасться немецкими истребителями. Поляки были, безусловно, эгоистичны, и они с презрением относились к устаревшей тактике английских ВВС летать сомкнутым клиновидным строем из трех самолетов. Только через какое-то время, понеся много напрасных потерь, Королевские ВВС начали копировать систему полетов парами, или, как говорили, «четырех пальцев», которую немцы отработали во время Гражданской войны в Испании.

К 10 июля в рядах Королевских ВВС уже было сорок польских летчиков, и их число постоянно увеличивалось по мере того, как все больше польских летчиков, попавших в Британию из Франции, проходили переподготовку для службы в британской авиации. К моменту кульминации Битвы за Британию поляки составляли уже около 10 % всех летчиков-истребителей на юго-востоке. 13 июля была сформирована первая польская эскадрилья. В течение месяца британское правительство пошло на уступки и согласилось с требованием Сикорского о создании польских военно-воздушных сил со своими собственными истребительными и бомбардировочными эскадрильями, но подчиненных командованию Королевских ВВС.

31 июля Гитлер собрал своих генералов в Бергхофе, над долиной Берхтесгаден. Он все еще был удивлен тем, что Англия отвергает его мирные предложения. Учитывая крайне малую вероятность вступления в войну США в обозримом будущем, он почувствовал, что Черчилль рассчитывает на Советский Союз. Это сыграло главную роль в его решении претворить в жизнь самый масштабный из своих проектов – уничтожение «еврейского большевизма» на востоке. Он пришел к заключению, что только разгром Советского государства путем массированного вторжения заставит Англию признать себя побежденной. Таким образом, решимость Черчилля продолжать борьбу в одиночестве, проявленная в конце мая, имела более далеко идущие последствия, чем только определение судьбы Британских островов.

«Когда мы раздавим Россию, – сказал Гитлер своим военачальникам, – Англия лишится своей последней надежды. И тогда Германия станет хозяйкой в Европе и на Балканах». На этот раз, в отличие от нервной реакции перед началом оккупации Франции, его генералы проявили удивительную решимость в отношении нападения на Советский Союз. Даже не имея непосредственного приказа от Гитлера, Гальдер поручил офицерам своего штаба начать разработку общих планов операции.

В эйфории от победы над Францией и полного пересмотра унизительного Версальского договора высшие чины вермахта приветствовали фюрера как «первого солдата рейха», который обеспечит будущее Германии на все времена. Две недели спустя Гитлер, в душе насмехаясь над тем, как легко ему удается подкупить своих генералов повышением в чинах, орденами и деньгами, устроил вручение двенадцати фельдмаршальских жезлов покорителям Франции. Директива Верховного главного командования вермахта предписывала люфтваффе сосредоточить свои усилия на уничтожении Королевских ВВС, «наземной инфраструктуры ВВС и военной промышленности Англии», а также ее портов и военных кораблей. Геринг предсказывал, что это не займет и одного месяца. Боевой дух его летчиков был на высоте, благодаря победе над Францией и их численному превосходству. Люфтваффе во Франции имели 656 истребителей «мессершмитт» Ме-109, 168 двухмоторных истребителей «мессершмитт» Me-110, 769 бомбардировщиков «дорнье», «хейнкель» и «юнкерс» Ю-88, а также 316 пикирующих бомбардировщиков «юнкерс» Ю-87. У Даудинга было лишь 504 самолета «харрикейн» и «спитфайр».

До начала главных ударов в первых числах августа два немецких авиакорпуса в Северной Франции занимались разведкой аэродромов английских ВВС. Они совершили множество вылетов на разведку, чтобы спровоцировать англичан и сбить как можно больше самолетов еще до начала основных воздушных сражений. Люфтваффе также атаковали расположенные вдоль побережья английские радиолокационные станции. Наличие радиолокационных станций в совокупности со службой воздушного наблюдения и налаженной системой связи с командными пунктами означало, что английским летчикам не было необходимости тратить время на патрулирование над Ла-Маншем. Эскадрильи можно было поднять в воздух по тревоге, имея достаточно времени для набора высоты, но при этом также экономя топливо и обеспечивая пребывание самолетов в воздухе максимально возможное времени. К счастью для англичан, нанести точный удар по радарным вышкам было крайне сложно, и даже в случае повреждения их можно было быстро восстановить.

Даудинг удерживал про запас эскадрильи «спитфайров» во время битвы за Францию, сделав исключение лишь для эвакуации из Дюнкерка. И в этот раз он экономил силы, разгадав тактику немцев. Можно было подумать, что Даудинг держался отчужденно и был замкнут после смерти своей жены в 1920 году, но он очень переживал за своих «таких дорогих ему мальчишек-истребителей», которые в свою очередь платили ему искренней преданностью. Он хорошо представлял себе, с чем им придется столкнуться. Он также позаботился о том, чтобы иметь соответствующего командира 11-й авиагруппы, прикрывавшей Лондон и юго-восточную часть Англии. Маршал авиации Кэйт Парк, по происхождению новозеландец, сбил двадцать немецких самолетов во время предыдущей войны. Как и Даудинг, он был готов прислушиваться к своим летчикам и позволял им игнорировать довоенную тактику, применяя взамен свою собственную.

В то памятное лето английская истребительная авиация стала интернациональной. Из 2917 летчиков, находившихся на службе во время Битвы за Британию, собственно британцами были 2334. Остальные – это 145 поляков, 126 новозеландцев, 98 канадцев, 88 чехов, 33 австралийца, 29 бельгийцев, 25 южноафриканцев, 13 французов, 11 американцев, 10 ирландцев и несколько летчиков других национальностей.

Первая решительная схватка состоялась еще до официального начала регулярных налетов немцев. 24 июля Адольф Галланд во главе группы из сорока истребителей «мессершмитт» Ме-109 и восемнадцати бомбардировщиков «дорнье» Дo-17 нанес удар по каравану судов в устье Темзы. Для отражения нападения в воздух поднялись три эскадрильи «спитфайров», и хотя они сбили лишь два немецких самолета, а не официально объявленные шестнадцать, Галланд был потрясен решимостью численно уступавших немцам английских летчиков. Он отругал своих пилотов за трусость после их возвращения и понял, что предстоящая битва окажется не такой легкой, как предполагал рейхсмаршал Геринг.

С типичной для немцев напыщенностью они дали немецкому наступлению кодовое название Adlerangriff («Нападение орла»). День начала операции получил название Adlertag («День орла»). Он несколько раз переносился, и наконец был назначен на 13 августа. После некоторой неразберихи с прогнозами погоды соединения немецких бомбардировщиков и истребителей поднялись в воздух.

Самая большая группа должна была совершить налет на военно-морскую базу в Портсмуте, а остальные – нанести удары по британским аэродромам. Но, несмотря на все проведенные немцами разведывательные операции, данные люфтваффе оказались недостоверными. В основном ударам подверглись вспомогательные аэродромы или базы, не относившиеся к истребительной авиации. Когда после полудня небо прояснилось, радарные станции на южном побережье обнаружили около 300 самолетов, направлявшихся в сторону Саутгемптона. Восемьдесят британских истребителей поднялись в воздух – количество, которое в предыдущие недели невозможно было даже представить. Истребителям 609-й эскадрильи удалось прорваться к группе «юнкерсов» и сбить шесть из них.

Всего самолеты Королевских ВВС сбили в этом бою сорок семь самолетов противника, потеряв при этом тринадцать своих машин и трех летчиков убитыми. Потери же среди немецких летчиков были значительно выше: восемьдесят девять убитыми и пленными. Ла-Манш начал работать в пользу английских ВВС. Во время Битвы за Францию летчики, возвращавшиеся домой на поврежденных самолетах, боялись, что им придется совершить вынужденную посадку на воду или разбиться при посадке. Теперь такая опасность грозила немцам. Перед ними маячила также перспектива оказаться в плену, если придется прыгать с парашютом над территорией Англии.

Геринг, глубоко разочарованный итогами «Дня орла», 15 августа начал еще более масштабное наступление – в воздух поднялись 1790 истребителей и бомбардировщиков, атаковавших Британию со стороны Норвегии, Дании и с севера Франции. Соединения немецкого Пятого воздушного флота в Скандинавии потеряли тогда почти 20 % своего состава, и больше уже не участвовали в Битве за Британию. Люфтваффе потом назовет этот день «черным четвергом», но у Королевских ВВС тоже было мало оснований для радости. Их собственные потери были немалыми, а численное превосходство люфтваффе означало, что немцы и дальше будет пытаться сломить английские ВВС.

Постоянные атаки на аэродромы приводили к тому, что гибли или получали ранения авиамеханики, специалисты по сборке, вестовые и даже водители и топографы Женской вспомогательной службы Королевских ВВС. 18 августа 43-я эскадрилья отомстила немцам: ее истребители напали на группу «юнкерсов», которые, входя в пике, бомбили радарную станцию. На счету английских летчиков оказалось восемнадцать сбитых хищников, еще до того как сопровождавшие их «мессершмитты» Ме-109 успели прийти на помощь.

Новые пилоты, прибывавшие на пополнение, спешили расспросить обо всем побывавших в боях ветеранов. Новичков приучали к существующему распорядку дня. Вестовые их будили до рассвета, и, выпив чашку чая, они отправлялись на рассредоточенные пункты, там получали завтрак и затем ожидали восхода солнца. Погода в течение большей части августа и сентября в том году, к большому сожалению британских летчиков-истребителей, была очень хорошей: безоблачное небо было на руку люфтваффе.

Труднее всего было переносить ожидание. Летчики ощущали сухость во рту и металлический привкус страха. Затем они слышали своего рода сигнал тревоги – резкий звук полевого телефона – и команду: «Эскадрилья, на взлет!» Тогда они с тяжелыми парашютами на спине бежали к самолетам. Солдаты подразделений аэродромного обслуживания помогали пилотам взобраться в кабину самолета, где проверялось, все ли в порядке. Когда двигатели «мерлин» начинали реветь, тормозные колодки убирались, и истребители выруливали на старт. Им нужно было позаботиться о многих вещах, и времени бояться просто не оставалось, по крайней мере, в тот момент.

Набирая высоту, двигатели натужно гудели. Поднявшись в воздух, новички должны были не забывать постоянно оглядываться по сторонам. Вскоре становилось понятно, что опытные летчики носят шелковые шарфы совсем не из желания покрасоваться. Постоянно поворачивая голову, летчики натирали себе шею о форменные воротнички и галстуки. Им внушали необходимость «все время держать глаза широко открытыми». Те, кто выжил во время первого боевого вылета (а это случалось далеко не со всеми), возвращались на базу и снова ждали, перекусывая сэндвичами с говядиной и запивая их чаем. Пока самолеты заправлялись горючим, пока пополнялся боекомплект, летчики тут же укладывались на землю или на лежаки и мгновенно засыпали от усталости.

Когда они снова отправлялись на боевое задание, центр управления сектора направлял их в сторону соединений «бандитов». Сообщение по радио: «Внимание, противник», – означало, что в воздухе найдена группа черных точек. Тогда летчик включал зеркальный прицел, и напряжение усиливалось. Самое главное – справиться с чувством страха, иначе быстрая гибель была неизбежна.

Первейшая задача состояла в том, чтобы разбить строй бомбардировщиков до того как могли вмешаться истребители прикрытия. Если к вражеским самолетам центр управления направлял сразу несколько эскадрилий, то самые быстрые, «спитфайры», навязывали бой вражеским истребителям, а медлительные «харрикейны» атаковали бомбардировщики. Уже через несколько секунд в небе был настоящий хаос: самолеты ныряли, совершали фигуры высшего пилотажа, стараясь занять лучшую позицию, чтобы дать внезапную очередь, и при этом летчикам приходилось следить за тем, что происходит у них за спиной. Чрезмерная сосредоточенность на цели давала возможность вражескому истребителю зайти сзади незамеченным. Некоторые летчики-новички, попадая в первый раз под огонь, как бы впадали в паралич. Если им не удавалось выйти из состояния «ступора», это был конец.

Если был поврежден мотор, вытекающие из него гликоль или масло могли залить лобовое стекло кабины. Самой большой опасностью для летчиков был риск распространения огня на заднюю часть кабины. Из-за высокой температуры могло заклинить колпак кабины. Но когда летчику удавалось его открыть и расстегнуть привязные ремни, приходилось переворачивать самолет вверх шасси, чтобы иметь возможность выпрыгнуть. Для многих летчиков бой был таким потрясением, что они просто теряли ориентацию в пространстве. Им необходимо было специально сосредоточиться на том, чтобы не забыть потянуть кольцо вытяжного троса парашюта. Если, падая вниз, они ухитрялись посмотреть по сторонам, то видели, что небо, ранее заполненное самолетами, вдруг опустело, и они находятся в полном в одиночестве.

Если прыгать приходилось не над Ла-Маншем, английские летчики хотя бы знали, что приземлятся на своей территории. Поляки и чехи учитывали, что, несмотря на их форму, слишком бдительные местные жители или члены отрядов местной обороны могут принять их за немцев. Парашют одного из польских летчиков, Чеслава Тарковского, зацепился за ветви дуба. «Ко мне подбежали люди с вилами и дубинами, – вспоминал он, – один из них, вооруженный обрезом, кричал “Hдnde hoch!”. Я ему ответил: “А пошел ты…”, старательно выговаривая английские слова. Хмурые лица сразу же просветлели, и все в один голос закричали: “Да это наш!”». Другой польский летчик однажды днем приземлился на территории очень престижного теннисного клуба. Его записали как гостя, дали ему ракетку, одолжили белый фланелевый костюм и пригласили принять участие в матче. К моменту прибытия автомобиля ВВС, который должен был забрать летчика, его противники были полностью побеждены и доведены до изнеможения.

Кое-кто из летчиков мог честно признаться, что чувствовал «дикий, первобытный восторг», наблюдая, как падает подбитый им вражеский самолет. Польские летчики, которых англичане инструктировали, что не следует стрелять по спускающимся на парашютах немецким летчикам, в некоторых случаях пролетали над куполом парашюта, в результате чего он сжимался в воздушном потоке от винта, и враг камнем падал вниз. Другие летчики испытывали какое-то чувство сострадания, когда им напоминали, что они убивали или калечили человека, а не просто уничтожали самолет.

Сочетание предельной усталости и страха создавало опасные уровни стресса. Многих каждую ночь мучили кошмары, некоторые летчики не могли перенести такое напряжение. Почти у каждого на каком-то этапе случались «припадки нервного возбуждения», но они заставляли себя держаться. Вместе с тем было немало летчиков, старавшихся избежать участия в боевых вылетах, делая вид, что у них неисправен двигатель. Это замечали после того, как ситуация пару раз повторялась. На принятом в английских ВВС официальном языке это определялось как «неустойчивое моральное состояние», и летчика переводили на обслуживание вылетов.

Большинство английских летчиков-истребителей было не старше двадцати двух лет. Им приходилось очень быстро взрослеть, даже если они все еще могли позволить себе давать друг другу прозвища и шуметь в столовой, как школьники, приводя в изумление своих товарищей постарше. Но когда напор люфтваффе на Англию усилился, а жертвы среди мирных жителей стали множиться, главным чувством у летчиков стала злость.

Немецкие летчики тоже страдали от стресса и крайней усталости. Взлетая с импровизированных и неровных аэродромов Па-де-Кале, они часто становились жертвами аварий. Самолет Me-109 был отличной машиной для опытных летчиков, но для тех, кого спешно выпустили из училища, он представлял собой трудно управляемое чудовище. В отличие от Даудинга, заботившегося о смене и отдыхе для своих эскадрилий, Геринг был безжалостен к летным экипажам, боевой дух которых начал падать из-за все возраставших потерь. Члены экипажей немецких бомбардировщиков жаловались, что «мессершмитты» разворачивались и уходили, оставляя их без прикрытия, но это происходило просто потому, что по расчету горючего немецкие истребители могли находиться в воздухе над Англией не более тридцати минут, а в условиях тяжелого воздушного боя и того меньше.

Летчики же двухмоторных истребителей «мессершмитт» Me-110 несли значительные потери и хотели, чтобы их сопровождали Me-109. Английские летчики, обладавшие стальными нервами, обнаружили, что наилучшим методом ведения боя с этими самолетами является лобовая атака. Разъяренному Герингу даже пришлось отстранить пикирующие бомбардировщики от основных боевых операций после бойни 18 августа. Однако при этом рейхсмаршал, взбодренный необоснованно оптимистичными заявлениями своего начальника разведки, был уверен, что Королевские ВВС вот-вот падут. Он отдал распоряжение усилить атаки на аэродромы. При этом его собственные летчики были подавлены постоянными заверениями в том, что английские ВВС находятся при последнем издыхании, в то время как при каждом боевом вылете они встречали яростное сопротивление противника.

Даудинг предвидел такие изматывающие бои, и главной его заботой был ущерб, наносимый аэродромам. Хотя английские ВВС почти ежедневно сбивали больше немецких самолетов, чем теряли сами, у них на самом деле было меньше самолетов, чем у немцев. Одним из способов решения проблемы было существенное увеличение выпуска истребителей, но потери среди летчиков продолжали беспокоить Даудинга сильнее всего. Его летчики были настолько измотаны, что засыпали во время еды и даже посреди разговора. Эскадрильям истребителей был отдан приказ для снижения уровня потерь не преследовать немецкие самолеты над Ла-Маншем и не реагировать на атаки с бреющего полета небольших групп «мессершмиттов».

Истребительная авиация также страдала от разногласий по поводу тактики. Маршал авиации Траффорд Ли Мэллори, командующий 10-й авиагруппой, дислоцированной к северу от Лондона, был сторонником тактики «большого крыла», которая требовала сосредоточения большого числа самолетов. Такой подход поначалу поддерживал и подполковник Дуглас Бейдер, смелый, но упрямый офицер, прославившийся тем, что возвратился в истребительную авиацию после потери обеих ног в довоенной аварии. Однако и Кэйт Парк, и Даудинг были совершенно не согласны с тактикой «большого крыла». К тому моменту, когда 10-я авиагруппа могла собрать такое формирование в воздухе, немецкие самолеты обычно уже успевали улететь.

Ночью 24 августа более сотни немецких бомбардировщиков не попали по намеченным целям и по ошибке сбросили бомбы на восточную и центральную части Лондона. Тогда Черчилль отдал приказ нанести ряд ответных бомбовых ударов по Германии. Последствия этого для жителей Лондона были достаточно серьезными, но они также подтолкнули Геринга к фатальному решению перенести удары с аэродромов на города. Именно это спасло истребительную авиацию Англии на решающем этапе сражения.

Под давлением со стороны Геринга немецкие удары в конце августа и в первую неделю сентября еще более усилились. В течение только одного дня английская истребительная авиация потеряла сорок машин, девять летчиков погибли, а восемнадцать получили серьезные ранения. Все были в ужасном напряжении, но боевой дух летчиков укрепляло осознание того, что эти бои действительно представляли собой войну не на жизнь, а на смерть, и что атаки истребительной авиации наносили люфтваффе все более ощутимые потери.

Днем 7 сентября, когда Геринг прибыл на наблюдательный пункт на скалах Па-де-Кале, люфтваффе начали массированный налет с участием более тысячи самолетов. Королевские ВВС подняли в воздух одиннадцать истребительных эскадрилий. На всей территории графства Кент фермеры и деревенские жители напряженно всматривались в небо, наблюдая за следами самолетов в воздухе и за ходом боя. Невозможно было определить, чьи истребители были в воздухе, но каждый раз, когда бомбардировщик, изрыгая дым, падал вниз, жители графства ликовали. Основная часть немецких бомбардировщиков направлялась к докам Лондона. Этот удар был ответом Гитлера на налет англичан на Германию. Дым от сильных пожаров, вызванных зажигательными бомбами, наводил последующие группы бомбардировщиков на цель. Лондон получил первый из многих серьезных ударов, более 300 мирных жителей погибли, а 1300 получили ранения. Но вера Геринга в то, что английская истребительная авиация почти уничтожена, как и его решение наносить последующие удары ночью и по городам, свидетельствовали о том, что люфтваффе не удалось выиграть Битву за Британию.

Тем временем британцы все еще опасались, что в любой момент может раздаться колокольный звон, извещающий о немецком вторжении. Английские бомбардировщики продолжали бомбить баржи, которые немцы собирали в портах Ла-Манша. Никто не знал о сомнениях самого Гитлера, решившего отложить операцию «Морской лев», если Королевские ВВС не будут разгромлены до середины сентября. Геринг, прекрасно понимая, что в неспособности уничтожить английские ВВС обвинят только его, припомнив ему хвастливые обещания сделать это, отдал приказ о новом массированном налете, назначенном на воскресенье, 15 сентября.

В тот день Черчилль решил посетить 11-ю авиагруппу, дислоцированную в Аксбридже. Он стоял на командном пункте рядом с Парком и неотрывно наблюдал за информацией, поступавшей с радарных станций и от службы наблюдателей, а автоматический координатный самописец превращал на специальных картах поступающие сообщения в немецкие самолеты. К полудню Парк, которому интуиция подсказывала, что нынешний налет будет очень мощным, поднял в воздух двадцать три эскадрильи истребителей. На этот раз эскадрильи «спитфайров» и «харрикейнов» заранее получили предупреждение и успели набрать нужную высоту. И когда «мессершмитты» сопровождения вынуждены были повернуть назад, так как у них заканчивалось топливо, немецкие бомбардировщики оказались один на один с английскими истребителями, от которых, как их уверяли, уже ничего не осталось.

Во второй половине дня все повторилось, и Парк вызвал подкрепления из 10-й и 12-й авиагрупп, базировавшихся в западной части Англии. К концу дня Королевские ВВС уничтожили пятьдесят шесть самолетов противника, потеряв при этом двадцать девять истребителей и двенадцать летчиков убитыми. Через несколько дней налеты повторились, но по размаху их уже нельзя было сравнить с предыдущими. Несмотря на все это, 16 сентября начальник разведки Геринга, неисправимый оптимист, все же убедил его в том, что в английской истребительной авиации осталось всего лишь 177 машин.

Опасность вторжения сохранялась, но 19 сентября Гитлер решил отложить операцию «Морской лев» на неопределенный срок. Военно-морские силы и Главное командование сухопутных сил вермахта проявляли еще меньше энтузиазма в отношении вторжения в Великобританию, после того как стала очевидной неспособность люфтваффе уничтожить английскую истребительную авиацию.

С приближением войны на Западе к тупиковой точке признаки ее превращения во всемирный конфликт проявлялись все ярче. Японцы незадолго до того были захвачены врасплох коммунистическими военными формированиями, совершившими целый ряд нападений в северной части Китая. Японо-китайская война разгоралась, грозя перерасти в очередной этап жестоких столкновений. 27 сентября в Берлине был подписан Тройственный пакт, направленный, вне всяких сомнений, против США. Президент Рузвельт незамедлительно созвал своих военных советников для обсуждения возможных последствий, а через два дня после этого Великобритания снова открыла Бирманскую дорогу для поставок материалов военного назначения националистическим силам Китая.

Битва за Британию должна была закончиться до конца октября, когда люфтваффе планировали сосредоточиться на ночных бомбардировках Лондона и промышленных объектов центральных графств Англии. Если посмотреть статистику за август и сентябрь, на которые пришелся самый пик боевых действий, то окажется, что Королевские ВВС потеряли 723 самолета, а люфтваффе – более 2000. Неоправданно большая доля потерь была вызвана не «действиями вражеской стороны», а «особыми обстоятельствами», т. е. в основном авариями. В октябре британские ВВС сбили 206 немецких истребителей и бомбардировщиков, в то время как общие потери люфтваффе за тот же период составили 375 самолетов.

Так называемый блиц против Лондона и других городов продолжался всю зиму. 13 ноября британская бомбардировочная авиация по приказу Черчилля нанесла ответный удар по Берлину. Это было вызвано тем, что накануне в Берлин на переговоры прибыл министр иностранных дел СССР Молотов. Сталина беспокоило присутствие немецких войск в Финляндии и влияние нацистской Германии на Балканах. Он также хотел получить от Германии гарантию на право прохождения советских судов из Черного моря в Средиземное через Дарданеллы. Многим показалось странным исполнение оркестром вермахта «Интернационала» в момент прибытия Молотова на железнодорожный вокзал Берлина, украшенный советскими красными флагами.

Встреча закончилась неудачно, вызвав лишь взаимное раздражение. Молотов требовал ответов на конкретные вопросы. Он спрашивал о том, остается ли в силе заключенный годом ранее советско-германский пакт. Услышав ответ Гитлера о том, что, естественно, пакт остается в силе, Молотов указал на то, что немцы установили тесные отношения с врагами русских – финнами. Риббентроп подталкивал Советы к войне на юге, в направлении Индии и Персидского залива, чтобы разделить то, что останется от Британской империи. Предложение Советскому Союзу присоединиться вместе с Италией и Японией к Тройственному пакту не было воспринято Молотовым всерьез. Не был он готов и согласиться с Гитлером, который, прибегнув к своим любимым монологам, убеждал его вместе с Риббентропом в том, что Британия уже фактически побеждена. И когда завыли сирены воздушной тревоги и Молотова проводили вниз, в бункер на Вильгельмштрассе, он не удержался от того, чтобы не сказать нацистскому министру иностранных дел: «Вы говорите, что Британия побеждена. Тогда почему же мы сидим здесь, в бомбоубежище?»

На следующую ночь люфтваффе совершили налет на Ковентри, но он не был ответным, его планировали заранее. Гитлеровские летчики нанесли мощные удары по двенадцати военным заводам и разрушили древний собор. При налете погибло 380 мирных жителей. Но ночные бомбежки не смогли сломить волю англичан, даже несмотря на то, что к концу года 23 тыс. мирных жителей погибло и 32 тыс. получили тяжелые ранения. Многие люди жаловались на сирены воздушной тревоги, вой которых, по выражению Черчилля, был похож на «долгие вопли сказочных привидений-плакальщиц». Вскоре эти сигналы стали подавать реже, только в случае непосредственной опасности, чтобы дать жителям городов возможность поспать. «Сигналы сирен раздаются каждый вечер примерно в одно и то же время, и в более бедных районах перед бомбоубежищами заранее выстраивались очереди людей с одеялами, термосами и детьми на руках». На заколоченных досками окнах магазинов, стекла в которых были выбиты взрывами бомб, были вывешены объявления «Открыто, как обычно», а в лондонском Ист-Энде жители разрушенных домов положили на кучи щебня, в которые превратились их дома, сделанные из бумаги национальные флаги «Юнион Джек».

«Хуже тех томительных для нас дней, – писал Питер Кеннел, сотрудник министерства информации, – были лишь неудобства тех тревожных ночей. Зачастую нам приходилось работать посменно. Часы, отведенные на сон, долго тянулись в духоте бомбоубежища, под затасканными ворсистыми одеялами. Потом – долгие часы на своих рабочих местах за столами, где мы сидели, согнувшись, или засыпали прямо на полу во время затишья, готовые к тому, что нас может разбудить пожилой посыльный и принести очередную жуткую новость – скажем, о прямом попадании бомбы в переполненное бомбоубежище, – что должно будет послужить сердцевиной очередного нашего сообщения. Но привычка у человека формируется удивительно быстро, и мы легко приспособились к необычному образу жизни, а то, что представлялось раньше необходимым, начали воспринимать как излишества».

Несмотря на то, что жители Лондона переносили лишения значительно лучше, чем можно было ожидать, проявляя «дух блица» в убежищах на станциях метро, страх перед появлением немецких десантников оставался, прежде всего, у женщин, живших за пределами Лондона. Слухи о вторжении распространялись чуть ли не каждую неделю. Но 2 октября операция «Морской лев» была окончательно отложена до весны следующего года. Эта операция сыграла двойную роль. Угроза немецкого вторжения помогла Черчиллю объединить страну и закалить ее для длительной войны. Но Гитлер проводил коварную политику, психологически поддерживая угрозу вторжения еще долгое время после того, как сам он отказался от этой идеи. Это заставило англичан держать в метрополии значительно большие силы, чем было необходимо на самом деле.

В Берлине нацистское руководство смирилось с тем, что даже бомбардировки вряд ли смогут поставить Великобританию на колени. «Сейчас преобладает мнение, – писал 17 ноября в своем дневнике Эрнст фон Вайцзеккер, статс-секретарь министерства иностранных дел Германии, – что самое действенное оружие против англичан – это вызванный блокадой голод, а не попытки выкурить англичан». Слово «блокада» несло в себе эмоциональное напоминание о мести немцев, которые не могли избавиться от тяжелых воспоминаний о Первой мировой войне, когда Королевские ВМС подвергали блокаде Германию. Теперь немецким подводным лодкам предстояло применить ту же стратегию против самой Англии.

Глава 9 Последствия Июнь 1940–февраль 1941 гг.

Падение Франции летом 1940 г. привело ко многим прямым и косвенным последствиям во всем мире. Сталин был глубоко озабочен сложившейся ситуацией, так как его надежды на то, что мощь гитлеровской Германии сильно ослабеет в результате изнурительной войны против Англии и Франции, совершенно не оправдались. Наоборот, Германия теперь значительно усилилась, учитывая тот факт, что большая часть вооружений и автотранспорта французской армии попали в руки вермахта абсолютно целыми и исправными.

На Востоке падение Франции означало серьезный двойной удар для Чан Кайши и китайских националистов. После потери Нанкина они переместили свою промышленную базу в юго-западные провинции Юньнань и Гуанси, вблизи границы с Французским Индокитаем. Считалось, что там безопаснее всего, и к тому же имеется связь с внешним миром. Однако вишистский режим маршала Петена в июле уступил требованиям Японии и согласился на размещение японского военного контингента в Ханое. Так были перерезаны линии снабжения сил националистов через Индокитай.

Наступление японской Одиннадцатой армии в долине реки Янцзы летом 1940 г. рассекло китайскую армию пополам и привело к огромным потерям в живой силе. Сильным ударом для националистов стало падение крупного речного порта Ичжан 12 июня 1940 г. Оно привело также к полной изоляции их столицы Чунцина и позволило корабельной авиации японцев начать постоянные бомбардировки города. В это время года над рекой почти не было туманов, видимость была отличной, чем не преминули воспользоваться японские летчики. Они бомбили не только города и деревни, расположенные вдоль реки, но и плывшие вверх по реке через великие пороги Янцзы пароходы и баржи с ранеными и беженцами.

Агнес Смедли расспрашивала о сложившемся положении одного врача Красного Креста. Тот ответил, что на Центральном фронте из 150 госпиталей осталось только пять. «А как же раненые?» – спросила Смедли. «Доктор промолчал, но я уже догадалась, каким будет ответ на этот вопрос». Смерть была повсюду. «Каждый день, – писала она, – мы видели вздувшиеся трупы людей, медленно плывущие вниз по реке. Иногда они ударялись о борт баржи, и матросы отталкивали их длинными палками».

Когда Смедли добралась до Чунцина, расположенного на высоких скалах в месте слияния рек Янцзы и Цзялин, ей пришлось вздрагивать от частых взрывов. Но это были не разрывы японских авиабомб, это китайские саперы взрывами пробивали туннели в скалах, чтобы оборудовать в них бомбоубежища. Она заметила, что за время ее отсутствия очень многое в городе изменилось и к лучшему, и к худшему. Провинциальная столица, в которой раньше проживало всего 200 тыс. человек, разрослась почти до миллиона жителей. Весьма радовал бурный рост промышленных кооперативов, но крайне правые, чье влияние в Гоминьдане постоянно усиливалось, видели в кооперативах скрытую опору коммунистов. Значительные изменения к лучшему произошли в военно-медицинской службе. В находившихся под контролем националистов районах открывались бесплатные клиники, однако боссы Гоминьдана опять же стремились взять здравоохранение под свой контроль, преимущественно ради собственного обогащения.

Наиболее зловещим из всего происходящего был резкий взлет к вершинам власти начальника службы безопасности генерала Тай Ли, который, предположительно, имел под своим началом 300 тыс. человек – как носивших форму, так и переодетых в штатское. Власть его была так велика, что, по слухам, он давал указания даже самому генералиссимусу Чан Кайши. Генерал Тай Ли подавлял не только любое проявление инакомыслия, но и всякую свободу слова. Китайская интеллигенция спасалась бегством в Гонконг. В таких условиях были запрещены даже самые безобидные с политической точки зрения организации – например, Ассоциация молодых христианских женщин (YWCA).

Находившиеся в Чунцине иностранцы, по словам Смедли, смотрели на китайскую армию с презрением. «Китай, – говорили они, – не в состоянии вести войну; генералы погрязли в коррупции; солдаты – безграмотные кули, а то и просто дети; народ совершенно невежествен; системы медицинской помощи просто не существует». Некоторые из этих обвинений были справедливыми, некоторые несправедливыми, но почти все они были основаны на нежелании признать, что Китай нес на себе чудовищную тяжесть ведения такой изнурительной войны. И европейцы, и американцы абсолютно не понимали, что поставлено на карту, и почти не помогали Китаю. Существенную помощь стране оказывали только китайцы, проживающие за границей. Китайцы из Малайи, с Явы, из США и многих других стран мира присылали большое количество медикаментов для страны. Размеры их пожертвований были огромны. В 1941 г. японские оккупанты заставят их заплатить высокую цену за эту помощь своим собратьям.

Чан Кайши продолжал свои бессмысленные мирные переговоры с японцами в надежде оказать давление на Сталина и заставить его возобновить военную помощь на прежнем уровне. Но в июле 1940 г. смена правительства в Токио привела к тому, что новым военным министром стал генерал Хидеки Тодзио. Он тут же прекратил ведение этих переговоров и решил лишить китайцев всех возможных источников получения материальной помощи извне. Он старался укрепить отношения с Советским Союзом, а также перерезать все существовавшие на тот момент пути поступления помощи. Военное руководство в Токио стало поглядывать на юг, в сторону Тихого океана, и на юго-запад – в сторону британских, французских и голландских владений по берегам Южно-Китайского моря. Их захват должен был обеспечить Японию рисом и лишить националистический Китай всех поставок извне, но больше всего Япония хотела овладеть нефтяными промыслами Голландской Ост-Индии. Любой возможный компромисс с Соединенными Штатами, который бы включал в себя уход из Китая, казался режиму в Токио просто немыслимым, после того как в ходе «китайского инцидента» погибло 62 тыс. японских солдат.

Во второй половине 1940 г. Коммунистическая партия Китая, получив инструкции из Москвы, перешла в наступление на севере страны силами почти в 400 тыс. бойцов. Оно вошло в историю под названием «Битва ста полков». Целью наступления было сорвать переговоры между Чан Кайши и японцами – они не знали, что переговоры уже прекращены, да и вообще никогда не велись всерьез. Коммунисты сумели потеснить японские войска во многих местах, перерезали железную дорогу Пекин–Ханькоу, разрушили много угольных шахт и даже совершили несколько рейдов в Маньчжурию. В результате такой масштабной военной операции китайские коммунисты потеряли 22 тыс. бойцов, что стало для них тяжелой утратой.

В Европе Гитлер демонстрировал поразительную лояльность по отношению к Муссолини, часто к большому огорчению своих генералов. Но дуче, в прошлом наставник фюрера, лез из кожи вон, чтобы не выглядеть его подчиненным. Фашистский лидер Италии хотел вести свою собственную «параллельную войну», отдельно от нацистской Германии. Муссолини не предупредил Гитлера о своих планах захвата Албании в апреле 1939 г. Он просто притворился, что сделал это за компанию с гитлеровским захватом Чехословакии, состоявшимся в марте. Нацистское руководство Германии также неохотно делилось своими секретами с итальянцами, однако всего через месяц после оккупации Албании подписало с итальянцами «Стальной пакт».

Подобно крайне неосмотрительным любовникам, в надежде получить выгоду от существующих взаимоотношений, оба политических лидера вводили друг друга в заблуждение, и оба чувствовали себя обманутыми. Гитлер не поставил Муссолини в известность о том, что планирует сокрушить Польшу, но в то же время ожидал от Муссолини поддержки в противоборстве с Англией и Францией. А дуче полагал, что в Европе не будет никаких крупных конфликтов на протяжении как минимум еще двух лет. После немецкого вторжения в Польшу в сентябре 1939 г. Муссолини отказался вступить в войну на стороне Германии, чем сильно разочаровал Гитлера. Дуче знал, что его страна не готова к войне, и, чтобы не ввязываться в нее, в обмен на свою поддержку потребовал от Гитлера такое количество военного снаряжения, какого Германия позволить себе не могла.

Однако Муссолини все же собирался вступить в войну, но в удобный для него момент, чтобы завоевать колонии и сделать Италию великой державой. Он не хотел упускать возможности, открывшиеся в результате сокрушительного поражения двух великих колониальных держав – Англии и Франции – летом 1940 г. Та невероятная стремительность, с которой Германия провела военную кампанию против Франции, и широко распространенное мнение о том, что Англия будет вынуждена вскоре согласиться на немецкие условия, привели Муссолини в состояние лихорадочной неопределенности. Будущее Европы станет диктовать Германия, почти наверняка став доминирующей силой на Балканах, в то время как Италия рисковала остаться на обочине. Чтобы этого не произошло, Муссолини отчаянно пытался получить право на участие в мирных переговорах. Он счел, что несколько тысяч итальянских солдат, убитых во время кампании против Франции, помогут ему получить заветное место за столом переговоров.

Нацистский режим не возражал против вступления Италии в войну, пусть это и произошло перед самым концом кампании. Однако Гитлер сильно переоценил военный потенциал Италии. Муссолини хвастал тем, что у него восемь миллионов штыков, в то время как на самом деле его вооруженные силы имели в своем составе менее 1.7 миллиона солдат, у многих из которых не было даже винтовки, к которой можно было бы примкнуть штык. Стране катастрофически не хватало денег, сырья и автотранспорта. Чтобы увеличить количество дивизий, Муссолини уменьшил количество полков в них с трех до двух. Из семидесяти трех дивизий полностью оснащены были только девятнадцать. В действительности итальянская армия была вооружена хуже, чем в 1915 г., когда вступила в Первую мировую войну.

Гитлер поступил крайне опрометчиво, поверив басням Муссолини о силе итальянской армии. У дуче был очень узкий военный кругозор, основанный на разрисованных картах в ставке фюрера, где дивизия считалась дивизией, насколько бы неполной, плохо вооруженной и неподготовленной она ни была. Муссолини совершил летом 1940 г. фатальную ошибку, посчитав, что война практически закончилась, в то время как она только начиналась. Ему не могло даже в голову прийти, что вся эта риторика Гитлера о «жизненном пространстве» на востоке когда-либо превратится в конкретные планы. 10 июня 1940 г. Муссолини объявил войну Англии и Франции. В напыщенной речи, произнесенной с балкона Палаццо Венециав Риме, он с большим пафосом заявил, что «молодые и плодовитые нации» сокрушат обессилевшие демократии. Толпа преданных чернорубашечников неистовствовала на площади, но большинство итальянцев было совсем не радо такому развитию событий.

Немцы тоже не пришли в восторг от попыток Муссолини искупаться в лучах славы вермахта. Статс-секретарь рейхсканцелярии видел в союзнике по «Оси» «циркового клоуна, скатывающего красную дорожку после выступления акробата и пытающегося сорвать все аплодисменты». Многие сравнивали объявление войны Муссолини уже почти побежденной Франции с поведением шакала, пытающегося отхватить часть добычи, убитой львом. Оппортунизм дуче был поистине бесстыдным, но за ним скрывалось нечто намного худшее. Муссолини сделал свою страну заложником и жертвой своих собственных амбиций. Он понял, что ему не удастся избежать союза с Гитлером, где последний будет играть главенствующую роль. И все же он продолжал в своем воображении питать иллюзии, что Италия сможет вести политику, направленную на колониальную экспансию, в то время как вся остальная Европа будет втянута в смертельный конфликт. На деле же слабость Италии приведет эту страну к полной катастрофе и принесет много проблем для Германии.

27 сентября 1940 г. Германия подписала Тройственный пакт с Италией и Японией. Отчасти целью заключения этого пакта было удержать США от вступления в войну, которая находилась в стадии затишья после неудачной попытки поставить на колени Англию. Во время встречи Гитлера и Муссолини, которая состоялась 4 октября на перевале Бреннер в Альпах, Гитлер заверил дуче в том, что ни Москва, ни Вашингтон никак не среагировали на заключение Тройственного пакта. Гитлер хотел добиться от Муссолини заключения континентального альянса Германии и Италии для борьбы против Англии.

Фюрер сначала намеревался оставить Средиземноморье в сфере интересов Италии, но вскоре после падения Франции понял, что это не так-то просто. Он был вынужден балансировать между противоречащими друг другу интересами Италии, вишистской Франции и франкистской Испании. Франко хотел получить Гибралтар, а также Французское Марокко и некоторые другие африканские территории, принадлежащие Франции. Но Гитлер не хотел провоцировать недовольство «Французского государства» маршала Петена и верных ему войск в колониальных владениях. С его точки зрения было бы намного лучше, если бы вишистская Франция сама поддерживала порядок в интересах Германии как внутри страны, так и в своих североафриканских колониях до тех пор, пока не закончится война.

После окончания войны он спокойно смог бы отдать французские колонии либо Италии, либо Испании. Но Гитлер, несмотря на свою, казалось, безграничную власть, которую он получил после поражения Франции, так и не сумел убедить своего должника Франко, своего вассала Петена и своего союзника Муссолини поддержать стратегию создания континентального блока против Англии.

22 октября бронированный спецпоезд Гитлера «Америка», имевший в своем составе два паровоза и две платформы с зенитками, остановился на станции Монтуар-сюр-ле-Луар. Здесь состоялась встреча между Гитлером и заместителем Петена Пьером Лавалем, который пытался получить гарантии определенного статуса для режима Виши. Гитлер в ходе встречи ушел от предоставления каких-либо гарантий, одновременно с этим пытаясь убедить режим Виши присоединиться к антибританской коалиции.

Блестящие вагоны «Америки» продолжили свой путь к границе Испании, где на следующий день в пограничном городишке Андай состоялась встреча между Гитлером и Франко. Поезд каудильо задержался в пути из-за плохого состояния испанских железных дорог, и долгое ожидание вывело Гитлера из себя. Два диктатора обошли строй почетного караула, состоявшего из солдат личного эскорта фюрера Fuhrerbegleitkommando, который выстроился на перроне станции. Одетые в черную форму, огромного роста немецкие солдаты горой возвышались над невысоким пузатым Франко, у которого с лица не сходила самодовольная и одновременно заискивающая улыбка.

Когда Гитлер и Франко начали переговоры, словесный поток каудильо не дал фюреру возможности даже открыть рот. К такому положению дел Гитлер абсолютно не привык. Франко говорил об их братстве по оружию во время Гражданской войны в Испании и благодарил за все, что Гитлер сделал для Испании. Он взывал к alianza espiritual («духовному союзу») между двумя странами. Затем он выразил свое глубочайшее сожаление по поводу того, что Испания не в состоянии немедленно вступить в войну на стороне Германии из-за царившей в стране крайней нищеты. Большую часть встречи, длившейся три часа, Франко бессвязно распространялся о своей жизни и прошлом. По окончании встречи Гитлер сказал, что он лучше вырвет три, а то и четыре зуба, чем еще раз встретится с испанским диктатором.

В конце концов Гитлеру удалось прервать поток слов каудильо и сказать, что Германия уже выиграла войну. Англия висит на тоненькой ниточке надежды, что ее спасут или Советский Союз, или Соединенные Штаты, но американцам понадобится как минимум полтора или два года, чтобы подготовиться к войне. Единственная угроза, которую еще представляла Англия, заключалась в том, что она могла захватить острова в Атлантическом океане или с помощью де Голля вызвать беспорядки во французских колониях. Именно поэтому он и хочет создать «широкую коалицию» против англичан.

Гитлер хотел захватить Гибралтар, этого же хотели Франко и его генералы, но мысль о том, что операцией будут командовать немцы, не вызывала у них энтузиазма. Франко также опасался, что англичане в отместку захватят Канарские острова. Он был потрясен настойчивыми требованиями немцев отдать им один из Канарских островов и базы в Испанском Марокко. Гитлера также интересовали Азорские острова и острова Зеленого Мыса, принадлежавшие Португалии. Азорские острова не только представляли собой великолепное место для базы немецкого флота в Атлантике. Как гласила сделанная позднее запись в журнале Верховного главного командования вермахта: «Фюрер видит ценность Азорских островов в двух аспектах. Он хочет использовать их для нападения на Америку и хочет обладать ими после окончания войны». Гитлер уже мечтал о новом поколении «бомбардировщиков с дальностью полетов в 6 тыс. км», чтобы иметь возможность нанести удар по Восточному побережью Соединенных Штатов.

Ожидания Франко, что Французское Марокко и Оран будут обещаны ему еще до вступления в войну на стороне Германии, поразили Гитлера как неописуемое нахальство, и это еще мягко выражаясь. Говорят, Гитлер даже распространялся относительно Франко, что тот вел себя как «еврей, который торгуется за самое святое, что у него есть». Затем, во время новой вспышки гнева в присутствии своего окружения, уже по возвращении в Германию, он назвал Франко «иезуитской свиньей». Правительство Франко с новым пронацистским министром иностранных дел Рамоном Серрано Суньером, горячо желающим вступить в войну, все же опасалось раздражать Англию, хотя и было идеологически близким к Германии. Жизнеспособность Испании зависела от импорта, часть которого поступала из Англии, но прежде всего Испания зависела от импорта зерна и нефти из США. После трех лет опустошительной Гражданской войны страна находилась в ужасном состоянии. На улицах испанских городов часто можно было увидеть людей, падающих в голодный обморок. Англичане, а за ними и американцы, умело применяли экономическое давление на Испанию, хорошо понимая, что Германия абсолютно не в состоянии оказать ей какую-либо экономическую помощь. Поэтому, когда стало ясно, что Англия не собирается идти на соглашение с немцами, правительство Франко, находившееся в критическом положении из-за острой нехватки в стране топлива и продовольствия, могло разве что выразить странам «Оси» свою моральную поддержку и пообещать вступить в войну позднее, когда-нибудь. Это, однако, не мешало Франко обдумывать возможность собственной «параллельной войны» – вторжения в Португалию, которая была традиционным союзником англичан. К счастью, этому плану так и не суждено было осуществиться.

После встречи в Андае спецпоезд фюрера вновь направился в Монтуар, где Гитлера уже ожидал сам Петен. Он приветствовал фюрера так, словно они были равными по статусу политическими деятелями, что Гитлеру сразу не понравилось. Старый маршал выразил надежду на то, что отношения с Берлином будут строиться в духе сотрудничества, но его требование о том, чтобы Германия предоставила гарантии целостности колониальных владений Франции, было сразу отвергнуто без всяких церемоний. «Это Франция начала войну против Германии, – ответил Гитлер, – и теперь ей придется заплатить за это “и деньгами, и территорией”». Фюрер, которого Петен раздражал гораздо меньше, чем Франко, оставил вопрос открытым. Он все еще хотел, чтобы вишистская Франция присоединилась к его антибританскому альянсу. Но в конце концов Гитлер пришел к выводу, что на «латинские» страны рассчитывать нельзя, если речь идет о создании континентального блока.

Гитлер колебался относительно продолжения войны против Англии на Средиземном море после того как его военные стратеги пришли к выводу, что шансы на успех при вторжении в Южную Англию будут ничтожны. Теперь все его мысли сосредоточились на вторжении в Советский Союз, хотя и здесь он колебался и склонялся к тому, чтобы отложить начало операции. На всякий случай в начале ноября Верховное главное командование вермахта подготовило план захвата Гибралтара и островов в Атлантике, получивший кодовое название операции «Феликс».

Осенью 1940 г. Гитлер надеялся отрезать Британию от остального мира и изгнать из Средиземного моря Королевские ВМС, а уже после этого начать самую важную военную операцию своей жизни – вторжение в Советский Союз. Он был убежден, что самый простой способ вынудить англичан пойти на переговоры – это нанести поражение Советскому Союзу. Для немецких военно-морских сил настали печальные времена, поскольку с этого момента приоритет в вопросах вооружения перешел к сухопутным войскам и люфтваффе.

Гитлер определенно был готов помочь итальянцам в их планах начать наступление из своей колонии Ливии на английские соединения, дислоцированные в Египте и в районе Суэцкого канала. Это могло связать определенную часть британской армии и таило угрозу регулярным связям Англии с Индией, Австралией и Азией. Однако итальянцы, которые с удовольствием готовы были принять помощь люфтваффе, были не очень рады видеть в своей зоне боевых действий наземные силы вермахта. Они знали, что немцы тут же захотят взять на себя все руководство событиями.

Гитлера особенно интересовали Балканы, поскольку они представляли собой основание его южного фланга для вторжения в Россию. После оккупации Советским Союзом Бессарабии и Северной Буковины Гитлер, не желая в то время нарушать советско-германский пакт, посоветовал румынскому правительству «принять все как есть, до поры до времени». Затем он решил послать в Румынию военную миссию и войска, чтобы обезопасить нефтепромыслы в Плоешти. Единственное, чего Гитлер не хотел, так это чтобы Муссолини взорвал Балканы своим вторжением в Югославию или Грецию из оккупированной итальянцами Албании. Фюрер оказался в этом вопросе не на высоте, понадеявшись на инертность итальянцев.

Поначалу все выглядело так, будто Муссолини вообще ничего не собирался предпринимать. Итальянский военно-морской флот, несмотря на прежние воинственные заявления, даже не выходил в открытое море, разве что сопровождал транспортные караваны, идущие в Ливию. Не желая вступать в бой с англичанами на море, итальянцы просто дали возможность своей авиации иногда бомбить Мальту. А в Ливии генерал-губернатор маршал Итало Бальбо не предпринимал никаких действий, настаивая на том, что перейдет в наступление, как только немцы начнут вторжение в Англию.

Англичане в Египте не преминули померяться силами со своим итальянским противником. Вечером 11 июня, сразу же после объявления Муссолини войны, 11-й гусарский полк английской армии на своих устаревших бронетранспортерах «роллс-ройс» двинулся на запад и с наступлением темноты пересек ливийскую границу. Они направились к фортам «Маддалена» и «Капуццо» – двум главным пограничным узлам обороны. Устроив засады в нескольких местах, англичане захватили семьдесят пленных.

Итальянцы пали духом. Никто даже не удосужился поставить их в известность о том, что их правительство объявило войну Англии. 13 июня оба форта были захвачены и разрушены. Через два дня солдаты все того же 11-го гусарского полка взяли в плен на дороге между Бардией и Тобруком еще почти сотню итальянцев. Среди них оказался толстый итальянский генерал, ехавший в штабной машине Lancia в сопровождении «подруги» на последних месяцах беременности, которая не была ему женой. Это вызвало настоящий скандал в Италии. Но намного важнее для англичан было то, что генерал вез с собой все схемы обороны Бардии.

Маршал Бальбо не долго командовал в Ливии. 28 июня бравые итальянские зенитчики, слишком рьяно выполнявшие свои обязанности, сбили по ошибке самолет маршала над Тобруком. Менее чем через неделю назначенный вместо Бальбо маршал Родольфо Грациани пришел в ужас, получив от Муссолини приказ начать 15 июля наступление на Египет. Дуче считал поход на Александрию уже «решенным вопросом». Нетрудно предугадать, что Грациани сделал все, что было в его силах, чтобы перенести дату начала операции. Вначале он заявил, что не может начать наступление в самый разгар лета, а затем – что у него не хватает нужного снаряжения.

В августе герцог д’Аоста, вице-король Итальянской Восточной Африки, одержал легкую победу, вступив из Абиссинии в Британское Сомали и вынудив немногочисленных защитников этой колонии отступить через залив в Аден. Но д’Аоста хорошо понимал, что его положение безнадежно, пока маршал Грациани не завоюет Египет. Зажатый с запада Англо-египетским Суданом и Британской Кенией, в условиях, когда Королевские ВМС полностью контролировали Красное море и Индийский океан, он понимал, что не сможет наладить снабжение своих войск до тех пор, пока итальянская армия не захватит Египет.

Муссолини потерял всякое терпение, а Грациани все тянул с началом наступления. В конце концов, 13 сентября итальянская армия перешла в наступление. Она имела явное численное превосходство над англичанами, располагая пятью дивизиями против трех дивизий неполного состава английских войск и войск стран Британского содружества. 7-я английская танковая дивизия «Крысы пустыни» имела всего 70 танков на ходу.

Итальянцы умудрились заблудиться еще до того, как дошли до границы с Египтом. В соответствии с планом, британские войска осуществляли отход с боем и даже оставили Сиди-Баррани, но тут итальянцы прекратили наступление. Муссолини настаивал на том, чтобы Грациани продолжал наступать вдоль прибрежной дороги, тянувшейся до города Мерса-Матрух. Но в это время началась подготовка к вторжению в Грецию, и войска Грациани не получили топлива и боеприпасов, необходимых для продолжения наступления.

Немцы несколько раз предостерегали Муссолини от нападения на Грецию. 19 сентября дуче заверил Риббентропа, что не начнет вторжение в Грецию или Югославию, не завоевав сначала Египет. Казалось, итальянцы согласились с тем, что их главной мишенью должна стать Англия. Но затем, 8 октября, Муссолини, узнав, что Германия направила свои войска в Румынию, посчитал, что немцы относятся к нему с пренебрежением. Его министр иностранных дел граф Чиано просто забыл ему сказать, что Риббентроп упоминал об этом во время своего визита в Италию. «Гитлер постоянно ставит меня перед свершившимися фактами, – сказал дуче 12 октября Чиано. – На этот раз я отвечу ему тем же».

На следующий день Муссолини отдал приказ Верховному командованию вооруженных сил начать разработку планов немедленного вторжения в Грецию с территории Албании, уже оккупированной итальянцами. Ни у кого из высокопоставленных офицеров итальянской армии, и в первую очередь у командующего итальянской армией в Албании генерала Себастьяно Висконти Праска, не хватило смелости предупредить дуче об огромных проблемах с транспортом и снабжением, которые могут возникнуть во время проведения зимней кампании в горах Эпира. Приготовления шли в полном беспорядке. По экономическим причинам большая часть итальянской армии была демобилизована. Те подразделения, в которых не хватало солдат, нужно было переформировать. В соответствии с планом, для проведения кампании было необходимо двадцать дивизий, но для переправки такого количества войск через Адриатическое море требовалось не менее трех месяцев. Муссолини же хотел начать наступление 26 октября, меньше чем через две недели.

Немцы знали об этих приготовлениях, но полагали, что итальянцы не начнут наступление в Греции, пока не продвинутся в Египте и не возьмут Мерса-Матрух. Гитлер узнал о надвигающемся вторжении в Грецию, когда в своем бронированном поезде возвращался в Германию после встреч с Франко и Петеном. Вместо того чтобы проследовать до Берлина, спецпоезд фюрера повернул обратно. Гитлер отправился во Флоренцию, а министерство иностранных дел Германии срочно попросило Муссолини встретиться там с фюрером.

Ранним утром 28 октября, незадолго до начала встречи с Муссолини, Гитлеру сообщили о том, что вторжение в Грецию только что началось. Фюрер был в ярости. Он догадался, что дуче завидует немецкому влиянию на Балканах, но Гитлер предвидел и то, что итальянцев на Балканах может ожидать большой сюрприз. Больше всего Гитлер опасался того, что такой поворот событий может привести к появлению в Греции английских войск и баз бомбардировщиков, которые смогут оттуда нанести удар по нефтепромыслам в Плоешти. Безответственность Муссолини могла даже поставить под угрозу начало операции «Барбаросса». Но фюрер смог совладать со своей яростью к тому времени, когда спецпоезд остановился на платформе во Флоренции, где его ожидал Муссолини. На состоявшейся в Палаццо Веккьо встрече вопрос вторжения в Грецию лидеры двух стран едва затронули, разве что Гитлер предложил помощь одной авиадесантной и одной парашютно-десантной дивизий, чтобы предотвратить захват англичанами острова Крит.

В 3 часа утра того же дня итальянский посол в Афинах предъявил греческому диктатору генералу Иоаннису Метаксасу ультиматум, срок которого истекал через три часа. Метаксас ответил одним словом: «Нет». Но фашистский режим не интересовал его ответ, будь он положительным или отрицательным. Вторжение, в котором участвовало 140 тыс. солдат и офицеров, началось через два с половиной часа.

Итальянские войска начали наступление под проливным дождем. Они не смогли далеко продвинуться. Дождь шел двое суток подряд не переставая. Потоки воды и вышедшие из берегов реки снесли почти все мосты, а те, что не были смыты водой, взорвала греческая армия, которая хорошо знала о надвигающемся вторжении, которого в Риме не скрывали. Грунтовые дороги превратились в непроходимые болота.

Греки, обеспокоенные тем, что вторжение в их страну могут начать и болгары с северо-востока, вынуждены были оставить четыре дивизии в Восточной Македонии и Фракии. Греческая линия обороны проходила от озера Преспа на границе с Югославией через горы Граммос и затем вдоль быстрой речки Тиамис до морского побережья напротив южной оконечности острова Корфу. У греков было очень мало танков и противотанковых орудий, почти не было современных самолетов. Но их самым главным преимуществом была всеобщая, полная ненависти к врагу, решимость отразить нападение презираемых ими «макаронников», как они называли итальянцев. Даже греческая община в Александрии была охвачена патриотическим порывом. Около 14 тыс. человек отправились из Александрии в Грецию, чтобы вступить в бой с итальянцами, а средства, собранные александрийскими греками, превысили оборонный бюджет всего Египта.

5 ноября итальянцы возобновили наступление, но смогли прорвать греческую оборону только на побережье и к северу от города Коница, где дивизия альпийских стрелков Julia смогла продвинуться больше чем на двадцать километров. Но Julia, одно из лучших соединений итальянской армии, не получив никакой поддержки, вскоре очутилась практически в окружении. Вырваться из него смогла только часть дивизии, и генерал Праска отдал приказ своим войскам перейти к обороне на всем протяжении фронта в 140 километров. Верховное командование итальянской армии в Риме вынуждено было отложить начало наступления в Египте и перебросить войска для усиления армии в Албании. Заявления Муссолини, что он оккупирует Грецию за пятнадцать дней, оказались пустым хвастовством, однако он все еще не сомневался, что его армия все же добьется победы. Гитлера абсолютно не удивило такое унижение его союзника, ведь он уже предсказывал, что греки – лучшие солдаты, чем итальянцы. Генерал Александрос Папагос, начальник Генерального штаба греческой армии, уже подтягивал резервы, готовя контрнаступление.

Еще один удар по итальянской гордости был нанесен в ночь на 11 ноября, когда английский флот нанес удар по итальянской военно-морской базе в Таранто с помощью самолетов «фэйри сордфиш», базировавшихся на авианосце Illustrious, а также силами эскадры, состоявшей из четырех крейсеров и четырех эсминцев. Три итальянских линкора: Littorio, Cavour и Duilio,– были поражены торпедами, в ответ на что итальянцы смогли сбить только два английских самолета. Cavour был потоплен. Адмирал сэр Эндрю Каннингем, главнокомандующий британскими силами в Средиземном море, мог быть спокоен – ему больше незачем было опасаться итальянского флота.

14 ноября генерал Папагос начал контрнаступление, зная, что имеет численное превосходство на албанском фронте, пока к итальянцам не подошли подкрепления. Его солдаты, обладая большим мужеством и выносливостью, продвигались вперед. К концу года греки оттеснили итальянскую армию обратно в Албанию, заставив ее даже отступить на пятьдесят-семьдесят километров от границы вглубь страны. Итальянские подкрепления, увеличившие армию до 490 тыс. солдат и офицеров, ничего не решили. В апреле следующего года, к тому времени, когда Гитлер начал свое вторжение в Грецию, итальянская армия потеряла почти 40 тыс. убитыми и еще 114 тыс. человек получили ранения, заболели или обморозились. Претензии Италии на статус великой державы лопнули, как мыльный пузырь. Какие-либо мысли о «параллельной войне» у дуче в дальнейшем никогда не возникали. Муссолини больше не был союзником Гитлера – он стал его подчиненным.

Хроническая военная слабость Италии вскоре стала очевидной и в Египте. Генерал сэр Арчибальд Уэйвелл, главнокомандующий британскими войсками на Ближнем Востоке, имел внушительный список обязанностей, отвечая за Северную Африку, Восточную Африку и Ближний Восток в целом. Он начал кампанию, имея под своим командованием в Египте всего 36 тыс. солдат и офицеров, которым противостояла Ливийская армия итальянцев, насчитывающая 215 тыс. человек. На юге герцог д’Аоста имел под своим началом почти четверть миллиона солдат, большинство из которых, правда, составляли туземные войска. Но вскоре на помощь Уэйвеллу стали прибывать и англичане, и войска стран Британского Содружества.

Уэйвелл, молчаливый, очень образованный и любящий поэзию человек, не внушал Черчиллю доверия. Драчливому премьер-министру нужен был человек-огонь, особенно здесь, на Ближнем Востоке, где итальянцы были так уязвимы. Черчиллю не терпелось. И к тому же он недооценивал все сложности ведения войны в пустыне. Уэйвелл опасался, что Черчилль будет вмешиваться в его планы, и поэтому не сказал ему, что готовит контрнаступление под кодовым названием операция «Компас». Он сказал об этом Энтони Идену, находившемуся в то время с визитом в Египте, и то лишь тогда, когда его попросили помочь грекам оружием, которого у них так не хватало. Говорят, что когда Черчилль, по возвращении Идена в Лондон, услышал о планах Уэйвелла, «он мурлыкал от удовольствия, как шесть кошек сразу». Он тут же начал подталкивать Уэйвелла начать наступление как можно раньше, не позднее текущего месяца.

Командиром оперативной армейской группы в Западной пустыне был генерал-лейтенант Ричард О’Коннор. Жесткий и решительный человек невысокого роста, О’Коннор имел под своим командованием 7-ю танковую и 4-ю индийскую дивизии, развернутые приблизительно в сорока километрах к югу от главных итальянских позиций в Сиди-Баррани. Небольшое подразделение, отряд «Селби», выдвинулся по прибрежной дороге из Мерса-Матрух, чтобы нанести удар по Сиди-Баррани с запада. Корабли английского флота находились неподалеку от побережья, готовые в любой момент оказать артиллерийскую поддержку. О’Коннор уже создал на пути наступления замаскированные склады боеприпасов и топлива.

Поскольку было известно, что у итальянцев в Каире множество тайных агентов, включая людей в окружении короля Фарука, сохранять полную секретность было крайне сложно. Поэтому, чтобы создать впечатление, что он не планирует никаких активных действий, генерал Уэйвелл накануне наступления отправился вместе с женой и дочерьми на скачки в Гезире, а затем устроил вечеринку в клубе.

Когда ранним утром девятого декабря началась операция «Компас», англичане поняли, что им удалось достичь полной неожиданности. Индийская дивизия, на острие атаки которой шли танки «матильда» 7-го Королевского танкового полка, заняла главную оборонительную линию итальянцев на краю Сиди-Баррани менее чем за 36 часов. Подразделение 7-й танковой дивизии, наступающее в северо-западном направлении, перерезало прибрежную дорогу между Сиди-Баррани и Букбуком. Одновременно главные силы дивизии атаковали дивизию Catanzaro, занявшую позиции перед Букбуком. 4-я индийская дивизия овладела Сиди-Баррани к концу дня 10 декабря, после чего четыре итальянские дивизии, дислоцированные в этом районе, сдались на следующий день. Букбук также был захвачен британскими войсками, а дивизия Catanzaro разгромлена. И только дивизия Cirene, дислоцированная в сорока километрах к югу, смогла уйти от поражения, быстро отступив к перевалу Халфайя.

Войска О’Коннора одержали ошеломляющую победу. Потеряв всего 624 человека, они взяли в плен 38 тыс. солдат и офицеров противника, захватили 237 орудий и 73 танка. О’Коннор хотел продолжать наступление, но ему пришлось остановиться. Большую часть 4-й индийской дивизии пришлось перебросить в Судан, чтобы помочь отразить атаки войск герцога д’Аоста в Абиссинии. Взамен 4-й индийской дивизии О’Коннор получил 16-ю австралийскую пехотную бригаду, которая была передовым соединением прибывшей позднее 6-й австралийской дивизии.

Главной целью наступления англичан была Бардия – портовый город в Ливии, у границы с Египтом. По личному приказу Муссолини маршал Грациани сосредоточил вокруг Бардии шесть дивизий. Пехота О’Коннора перешла в наступление 3 января 1941 г. при поддержке оставшихся «матильд». После трех дней боев итальянцы сдались частям 6-й австралийской дивизии. В плен было взято 45 тыс. солдат и офицеров противника, захвачено 462 полевых орудия и 129 танков. Командующему итальянскими войсками в этом регионе генералу Аннибале Бергонцоли, прозванному за пугающую растительность на лице Электрические Усы, удалось бежать на запад. Британские войска потеряли всего 130 человек убитыми и 326 ранеными.

Тем временем английская 7-я танковая дивизия наступала с целью отрезать от основных сил противника город Тобрук. Две австралийские бригады спешили ей на помощь из Бардии. Тобрук также сдался. В руки британцев попало еще 25 тыс. военнопленных, 208 орудий, 87 бронетранспортеров и 14 проституток итальянской армии, которых отправили в монастырь в Александрии, где они были вынуждены томиться до самого окончания войны.

О’Коннор был крайне обеспокоен, когда услышал, что Черчилль предложил Греции послать ей на помощь британские войска и авиацию, что ставило под вопрос продолжение наступления в Ливии. К счастью, Метаксас отказался. Он считал, что любая помощь меньше чем в девять дивизий несла в себе риск вмешательства в конфликт немцев, не давая никакой надежды сдержать их.

Тем временем в Восточной Африке продолжался развал итальянской колониальной империи. 19 января 1941 г., когда 4-я индийская дивизия в полной боевой готовности уже находилась в Судане, части генерал-майора Уильяма Платта начали наступление на попавшую в окружение неповоротливую армию герцога д’Аоста в Абиссинии. Двумя днями позднее в сопровождении майора Орда Уингейта в страну вернулся император Хайле Селассие, чтобы участвовать в ее освобождении. На юге, с территории Кении, началось наступление британских войск под командованием генерал-майора Алана Каннингема, младшего брата адмирала Каннингема. Итальянская армия, страдающая от крайне плохого снабжения, была не в состоянии долго оказывать сопротивление.

В Ливии О’Коннор принял решение пойти ва-банк и окружить основную часть итальянских войск на прибрежном выступе Киренаики. С этой целью он направил 7-ю танковую дивизию напрямую через выступ к заливу Сидра, расположенному к югу от Бенгази. Но многие английские танки на марше вышли из строя из-за поломок, а ситуация со снабжением войск была тяжелейшей, поскольку линии снабжения растянулись почти на 1300 километров от Каира. Перед сильно укрепленными позициями итальянцев в районе Мечили, к югу от горного массива Джебель-Ахдар, О’Коннор приказал дивизии на время остановиться. Но высланные в разведку броневики, а также самолеты Королевских ВВС обнаружили признаки массового отступления итальянцев. Маршал Грациани начал эвакуировать итальянские войска из Киренаики.

4 февраля гонка, которую английские кавалеристы назвали «скачки с препятствиями в Бенгази», развернулась в полную силу. 7-я танковая дивизия, в первом эшелоне которой шел 11-й гусарский полк, продвигалась вперед через труднопроходимую местность, чтобы не позволить остаткам Десятой итальянской армии выскользнуть из окружения. 6-я австралийская дивизия преследовала отступающего противника вдоль побережья и 6 февраля вошла в Бенгази.

Узнав о том, что итальянцы приступили к эвакуации Бенгази, командир 7-й танковой дивизии генерал-майор Майкл Крейг выслал вперед летучий отряд, чтобы перерезать итальянцам дорогу к отступлению у городка Беда-Фомм. Этот отряд в составе 11-й гусарского полка, 2-го батальона стрелковой бригады и трех батарей Королевской конной артиллерии добрался до дороги в самый нужный момент. По ней двигались 20 тыс. итальянцев, отчаянно пытавшихся вырваться из окружения. Англичане боялись, что эта волна итальянцев, намного превосходящая их по численности, просто сметет все со своего с пути. Но в тот самый момент, когда казалось, что их вот-вот захлестнет эта людская масса, появились легкие танки 7-го гусарского полка. Они атаковали левый фланг итальянских войск, вызвав среди них страшную панику и хаос. Бой продолжался до заката.

Сражение разгорелось с новой силой на рассвете следующего дня, когда к итальянцам подошли танки. Но британский летучий отряд тоже начал получать подкрепления, по мере того как подтягивались части 7-й танковой дивизии. Более восьмидесяти итальянских танков были уничтожены, когда пытались прорвать кольцо окружения. В это время австралийцы, наступающие из Бенгази, начали давить на итальянцев сзади. После того как последняя попытка прорваться провалилась утром 7 февраля, генерал Бергонцоли сдался подполковнику Джону Комбу из 11-го гусарского полка. Электрические Усы был самым старшим по званию офицером, оставшимся в Десятой армии.

Сколько хватало глаз, повсюду на земле, съежившись под дождем, сидели одной огромной толпой обессиленные и жалкие итальянские солдаты. Когда одного из подчиненных Комба запросили по радио, сколько пленных взял 11-й гусарский полк, говорят, он ответил с подлинно кавалерийской бесшабашностью: «О, я думаю несколько акров».

Через пять дней после этих событий в Триполи приземлился самолет, на борту которого находился Эрвин Роммель. За ним следовали передовые части того, что впоследствии войдет в историю как немецкий Африканский корпус.

Глава 10 Балканская война Гитлера Март–май 1941 г.

После того как Гитлер осознал, что все его попытки разгромить Британию провалились, он сконцентрировался на главной цели своей жизни. Но перед тем как начать вторжение в Советский Союз, принял решение обезопасить свои фланги. Он начал вести переговоры с Финляндией, но Балканы на юге были намного важнее. Нефтепромыслы Плоешти должны были снабжать топливом его танковые дивизии, а румынская армия маршала Иона Антонеску должна была стать поставщиком живой силы. Поскольку Советский Союз также рассматривал юго-восточную Европу как принадлежащую к своей сфере интересов, Гитлер понимал, что здесь ему нужно действовать очень осторожно, чтобы не спровоцировать Сталина раньше времени.

Крайне неудачное вторжение Муссолини в Грецию привело именно к тому, чего Гитлер опасался больше всего, – к военному присутствию англичан в юго-восточной Европе. В апреле 1939 г. Англия дала Греции гарантию своей поддержки в случае конфликта, и теперь генерал Метаксас, в соответствии с этой договоренностью, попросил о помощи. Англия предложила свои истребители – первые эскадрильи Королевских ВВС переправились в Грецию на второй неделе ноября 1940 г., а британские войска высадились на Крите и таким образом высвободили дислоцированные там греческие войска для переброски на албанский фронт. Гитлер, все больше опасаясь, что британцы смогут использовать греческие аэродромы для налетов на нефтепромыслы в Плоешти, попросил болгарское правительство дать Германии возможность создать наблюдательные посты раннего предупреждения вдоль ее границы. Но Метаксас настоял на том, чтобы англичане не бомбили нефтепромыслы в Плоешти, что могло бы спровоцировать нацистскую Германию. Его страна еще была в состоянии справиться с итальянцами, но не с вермахтом.

Однако в это время Гитлер размышлял, не вторгнуться ли самому в Грецию – отчасти чтобы покончить с унижением Италии, которое отрицательно сказывалось на единстве и престиже стран «Оси» в целом, но прежде всего для того, чтобы обезопасить Румынию. 12 ноября он отдал приказ Главному командованию сухопутных сил подготовить план вторжения через Болгарию, с целью захвата северного побережья Эгейского моря. Этот план получил кодовое название операции «Марита». Люфтваффе и кригсмарине вскоре убедили его включить в план операции всю материковую Грецию.

Операция «Марита» должна была последовать за операцией «Феликс» – нападением на Гибралтар весной 1941 г. и оккупацией северо-западной Африки силами двух немецких дивизий. Опасаясь того, что французские колонии могут переметнуться в лагерь противника, Гитлер на случай чрезвычайной ситуации отдал также приказ подготовить план по захвату французских владений и французского флота под кодовым названием операции «Аттила». Все эти планы, в случае оказания сопротивления, должны были выполняться с крайней жестокостью.

Гибралтар был ключом к британскому присутствию на Средиземном море, поэтому Гитлер принял решение послать адмирала Канариса, главу абвера, на встречу с Франко. Он должен был получить согласие на транзит немецких войск в феврале через всю страну к средиземноморскому побережью Испании. Но уверенность Гитлера в том, что Франко в конце концов вступит в войну на стороне стран «Оси», оказалась слишком оптимистичной. Каудильо дал четко понять, что «вступит в войну только тогда, когда Англия окажется на грани поражения». Гитлер был решительно настроен не отказываться от этого проекта, но потерпев временные неудачи в западном Средиземноморье, он решил сконцентрировать свое внимание на южном фланге «Барбароссы».

5 декабря 1940 г. Гитлер заявил, что планирует послать только два соединения люфтваффе на Сицилию и в южную Италию, для того чтобы бороться с английским флотом в восточном Средиземноморье. На этом этапе он был против посылки сухопутных войск в Ливию в помощь итальянцам. Но к середине января 1941 г. поразительный успех наступления англичан под командованием О’Коннора заставил Гитлера призадуматься. Его абсолютно не интересовала Ливия, но если бы в результате поражения в Ливии итальянцы свергли Муссолини, это стало бы тяжелым ударом для стран «Оси» и ободрило бы врагов.

Присутствие люфтваффе на Сицилии было увеличено: X воздушный корпус в полном составе, а 5-я легкая дивизия вермахта получила приказ готовиться к отправке в Северную Африку. Но к 3 февраля, после решительной победы О’Коннора, стало ясно, что Триполитания оказалась под угрозой. Гитлер отдал приказ отправить в Ливию экспедиционный корпус под командованием генерал-лейтенанта Роммеля, которого хорошо знал по военной кампании в Польше и Франции. Это соединение получило название Deutsches Afrika Korps (немецкий Африканский корпус), а сам проект получил кодовое наименование операции «Подсолнух».

У Муссолини не было иного выхода, кроме как согласиться и вручить Роммелю командование итальянскими войсками в Северной Африке. После ряда встреч в Риме, которые состоялись 10 февраля, Роммель вылетел в Триполи. Он тут же порвал и выбросил все итальянские планы обороны города. Фронт нужно было удерживать намного дальше от Триполи, у Сирта, пока не высадятся немецкие войска, что, как он вскоре понял, потребует намного больше времени, чем предполагалось вначале. 5-я легкая дивизия не будет готова вступить в бой до самого начала апреля.

Тем временем X воздушный корпус на Сицилии приступил к ожесточенным бомбардировкам острова Мальта, особенно аэродромов и военно-морской базы в столице острова Валлетте. Немцы также нападали на английские морские караваны, посмевшие бросить им вызов в Средиземном море. Командование кригсмарине попыталось убедить итальянцев атаковать Средиземноморский флот англичан, но их доводы не смогли убедить Италию вплоть до конца марта.

Подготовка к началу операции «Марита» – вторжению в Грецию, длилась первые три месяца 1941 г. Части Двенадцатой армии генерал-фельдмаршала Вильгельма Листа выдвинулись через территорию Венгрии в Румынию. Обе эти страны имели антикоммунистические режимы и стали союзниками стран «Оси» в результате энергичной дипломатии Германии. Необходимо было также привлечь на свою сторону и Болгарию, для того чтобы немецкие войска имели возможность пройти по ее территории. Сталин наблюдал за всем этим с глубоким подозрением. Его абсолютно не убедили заверения немцев в том, что их присутствие в регионе направлено исключительно против англичан, но тогда он ничего не мог предпринять.

Англичане были очень хорошо проинформированы о сосредоточении немецких войск в нижнем течении Дуная и поэтому решили действовать. Черчилль для поддержания престижа Британии и доверия к ней, а также в надежде произвести впечатление на американцев, приказал Уэйвеллу отказаться от дальнейшего продвижения в Триполитании и послать вместо этого три дивизии в Грецию. Метаксас недавно умер, а новый премьер-министр страны Александрос Коризис, столкнувшись с реальной немецкой угрозой, был готов принять любую помощь, сколь бы скромной она ни была. Ни мрачный Уэйвелл, ни адмирал Каннингем не считали, что такой экспедиционный корпус будет в состоянии сдержать наступление немцев. Но поскольку Черчилль полагал, что на карту поставлена честь Британии, и Иден также был абсолютно уверен в том, что это верный для Англии внешнеполитический шаг, то 8 марта 1941 г. Уэйвеллу и Каннингему пришлось уступить. В действительности больше половины из 58 тыс. солдат и офицеров экспедиционного корпуса, посланных во исполнение британских гарантий в Грецию, были австралийцами и новозеландцами. Их части в тот момент просто оказались под рукой, но впоследствии это вызовет бурю негодования в английских доминионах.

Командующим экспедиционных сил назначили генерала сэра Мэйтланда Уилсона, прозванного за огромный рост и чрезвычайную полноту «Джамбо». Уилсон не питал никаких иллюзий относительно предстоящих сражений. После крайне оптимистичного инструктажа со стороны британского посла в Афинах он сказал следующее: «Ну, я не знаю, что из этого получится. Но я уже заказал карты Пелопоннеса». Пелопоннес, самая южная оконечность материковой Греции, был тем районом, где его войскам в случае поражения пришлось бы садиться на английские корабли для эвакуации. Греческая авантюра представлялась многим высокопоставленным британским офицерам «второй Норвегией». Младшие же офицеры австралийских и новозеландских частей, определенных для высадки в Греции, с энтузиазмом изучали карты Балкан, составляя планы наступления через Югославию с последующим захватом Вены.

Части Уилсона подготовились к отражению немецкого вторжения из Болгарии. Они заняли оборонительные позиции на «линии Альякмон», которая частично тянулась вдоль одноименной реки и затем по диагонали – от югославской границы до побережья Эгейского моря. 2-я новозеландская дивизия под командованием генерал-майора Бернарда Фрейберга стояла на правом фланге, а 6-я австралийская дивизия – на левом. Английская 1-я танковая бригада находилась в центре, в качестве заслона. Солдаты союзных войск впоследствии вспоминали эти дни ожидания как полную идиллию. Хотя ночи и были еще холодными, погода была великолепная, на склонах гор буйно цвели дикие цветы, а греческие крестьяне были так щедры и приветливы.

В то время как соединения англичан и войск из доминионов ожидали в Греции немецкого вторжения, командование кригсмарине начало давить на итальянский флот с целью заставить его атаковать английские корабли и тем отвлечь внимание от транспортов, перевозящих войска Роммеля в Северную Африку. Итальянцев, которых должен был поддерживать Xвоздушный корпус люфтваффе из южной Италии, немцы подталкивали к тому, чтобы отомстить за бомбардировку Генуи Королевскими ВМС.

26 марта итальянский флот вышел в море. В его составе были линкор Vittorio Veneto, шесть тяжелых крейсеров, два легких крейсера и тринадцать эсминцев. Каннингем, получивший посредством перехвата сообщений люфтваффе информацию о надвигающейся угрозе, развернул имеющиеся у него силы таким образом: оперативно-тактическое соединение А под его непосредственным командованием, в составе линкоров Warspite, Valiant и Barham,а также авианосца Formidable и девяти эсминцев; соединение B – четыре легких крейсера и четыре эсминца.

28 марта итальянский гидросамолет с Vittorio Veneto обнаружил крейсеры из соединения «Б». Эскадра адмирала Анжело Иакино немедленно начала преследование. Адмирал понятия не имел о присутствии кораблей Каннингема к востоку от Крита и к югу от мыса Матапан. Самолеты-торпедоносцы с борта авианосца Formidable атаковали Vittorio Veneto и нанесли ему серьезные повреждения, однако итальянцам все же удалось уйти. Вторая волна английских торпедоносцев повредила тяжелый крейсер Pola, заставив его остановиться. Другие корабли итальянской эскадры получили приказ идти на помощь и тут уж англичане воспользовались предоставленным им шансом. Сокрушительный огонь палубной артиллерии англичан потопил три тяжелых крейсера, включая Pola, и два эсминца. Хотя Каннингем и был очень расстроен тем, что Vittorio Veneto удалось уйти, сражение у мыса Матапан все же стало большой психологической победой Королевских ВМС.

Немецкое наступление в Греции планировалось на начало апреля, но неожиданно в Югославии начался политический кризис. Гитлер пытался привлечь на свою сторону эту страну, и особенно регента князя Павла, в рамках своего дипломатического наступления по овладению Балканами перед началом операции «Барбаросса». Однако в самой Югославии росло недовольство Германией, в основном из-за бесцеремонных действий немцев по захвату добываемого в стране сырья. Гитлер подталкивал белградское правительство к тому, чтобы страна присоединилась к Тройственному пакту. 4 марта фюрер и Риббентроп оказали на князя Павла сильное давление.

Югославское правительство тянуло с ответом, понимая, что в стране растет оппозиция в отношении союза с немцами, но требования из Берлина становились все более настойчивыми. 25 марта в Вене князь Павел и представители югославского правительства в конце концов подписали пакт. Через два дня после этого сербские офицеры взяли власть в Белграде в свои руки. Князь Павел был низложен, на престол возвели молодого короля Петра II. В Белграде начались антигерманские демонстрации, во время одной из которых нападению подвергся автомобиль посла Германии. Гитлер, со слов его переводчика, пришел в ярость и «потребовал возмездия». Он был уверен, что переворот организовали англичане. Тут же вызвали Риббентропа, который прервал встречу с японским министром иностранных дел, во время которой он предлагал Японии захватить Сингапур. Гитлер приказал Верховному главному командованию вермахта начать подготовку к вторжению. Не будет никакого ультиматума, никакого объявления войны. Люфтваффе должны нанести удар по Белграду и как можно скорее. Операцию назвали Strafgericht – «Возмездие».

Гитлер увидел в Белградском перевороте 27 марта «окончательное доказательство сговора еврейско-англосаксонских поджигателей войны с евреями в штабе московских большевиков». Он даже сумел убедить самого себя в том, что это было вероломным нарушением советско-германского пакта о дружбе, который он, кстати, уже планировал нарушить.

Хотя югославское правительство и объявило Белград открытым городом, операция «Возмездие» началась с бомбежки Белграда в Вербное воскресенье 6 апреля. На протяжении последующих двух дней большая часть города была разрушена бомбами Четвертого воздушного флота люфтваффе. Жертвы среди мирного населения невозможно было даже подсчитать. По разным оценкам, погибло от 1500 до 30 тыс. человек. Наиболее вероятное число жертв было, очевидно, средним между этими двумя цифрами. Югославское правительство спешно подписало пакт с Советским Союзом, но Сталин ничего не сделал из опасения спровоцировать Гитлера.

В то время как почти 500 немецких самолетов бомбили Белград, утром того же воскресного дня немецкий посол в Афинах проинформировал греческого премьер-министра о том, что силы вермахта вынуждены будут вторгнуться в Грецию из-за присутствия на ее территории британских войск. Коризис ответил, что Греция будет защищаться. Перед самым рассветом 6 апреля Двенадцатая армия Листа нанесла одновременные удары на юг – против Греции и на запад – против Югославии. «В 05.30 утра началось наступление на Югославию, – записал в своем дневнике ефрейтор 11-й танковой дивизии. – Взревели танки. Легкая артиллерия открыла огонь, затем вступила тяжелая артиллерия. В небе появились разведывательные самолеты, потом 40 «юнкерсов» начали бомбить вражеские позиции, загорелись казармы… Великолепное зрелище на заре нового дня».

Ранним утром того же дня известный свой заносчивостью генерал авиации Вольфрам фон Рихтгофен, командир VIII авиакорпуса, отправился наблюдать за атакой 5-й горнострелковой дивизии у перевала Рупель, неподалеку от югославской границы, чтобы увидеть свои «юнкерсы» в действии. «04.00 утра. Я на КП, – писал он в своем дневнике. – С первыми лучами солнца артиллерия открыла огонь. Мощный фейерверк. Начали падать бомбы. У меня начинает закрадываться мысль, не льстим ли мы грекам таким мощным ударом». Но вскоре 5-я горнострелковая дивизия получила крайне неприятный сюрприз, попав по ошибке под бомбы самолетов Рихтгофена. Греки оказались более стойкими, чем ожидал генерал.

У наспех мобилизованной югославской армии, не имевшей ни зенитной, ни противотанковой артиллерии, не было ни единого шанса противостоять люфтваффе и танковым дивизиям вермахта. Немцы обратили внимание на то, что сербские части оказывали намного более решительное сопротивление, чем хорваты или македонцы, которые часто сдавались в плен при первой же возможности. Одна колонна пленных из 1500 человек по ошибке подверглась бомбардировке «юнкерсами» и понесла «чудовищные потери». «Это война!» – отреагировал Рихтгофен.

Вторжение в Югославию создало неожиданную опасность для «линии Альякмон». Если бы немцы решили подойти с юга, через Монастирское ущелье неподалеку от Флорины, как, вероятнее всего, они бы и сделали, то позиции союзных войск оказались бы обойдены с фланга. Для того чтобы избежать такой угрозы, войска необходимо было немедленно отводить с «линии Альякмон».

Гитлер хотел отрезать экспедиционный корпус союзников в Греции от основных сил и уничтожить его. Он не знал, что у генерала Уилсона было одно тайное преимущество. Впервые радиоперехваты, осуществленные в Блетчли-Парке в рамках операции Ultra, дали возможность командующим на передовой получать всю информацию о планах вермахта. Но больше всего командование греческих и британских войск обескуражил невероятно быстрый развал югославской армии, части которой в ходе всей кампании смогли уничтожить только 151 немецкого солдата.

Греческие войска, оборонявшие «линию Метаксаса» у болгарской границы, сражались отважно, но части немецкого XVIII горнострелкового корпуса в конце концов прорвали фронт через юго-восточную оконечность Югославии и открыли себе путь на Салоники. Утром 9-го апреля Рихтгофен получил «потрясающие новости» о том, что 2-я танковая дивизия вошла в пригород Салоник. Однако греки продолжали контратаковать у перевала Рупель, что заставило генерала, уже научившегося уважать греков, перебросить туда часть своих бомбардировщиков, чтобы остановить контратакующего противника.

11 апреля 1-я английская танковая бригада к югу от Веви оказалась лицом к лицу с частями дивизии Leibstandarte Adolf Hitler. Майор Джерри де Уинтон, командир роты связи, очень хорошо запомнил тот бой в долине в уже наступающих сумерках: «Совсем как одна из картин леди Батлер, где солнце садится слева, немцы атакуют по центру, а справа занимают позиции наши артиллеристы». Перехват Ultra подтвердил, что британцы в этом бою действовали эффективно: «Близ Веви дивизия СС «Адольф Гитлер» встретила ожесточенное сопротивление противника». Но таких эпизодов, к сожалению, было немного. Началось отступление от одного горного перевала к другому, причем отступающие войска союзников с трудом отрывались от наступавших немцев. Греческие войска, не имевшие автотранспорта, не успевали за частями союзных войск, и вскоре на албанском фронте между греческой армией в Эпире и союзной группой войск образовалась брешь.

Танки и грузовики, которые не могли дальше двигаться по горным дорогам, бросали или уничтожали, поскольку отступавшие воинские колонны союзников все время подвергались налетам вражеской авиации. Несколько эскадрилий «харрикейнов» Королевских ВВС, дислоцированных в Греции, не могли ничего сделать против «мессершмиттов» Рихтгофена, обладавших подавляющим численным превосходством. А во время отступления, передислоцируясь с одного импровизированного аэродрома на другой, английские летчики не могли не вспомнить мрачные картины падения Франции. Все сбитые немецкие летчики наталкивались на очень жестокое обращение греческих крестьян, жаждавших мщения.

17 апреля югославы капитулировали. Подвергшись удару соединений армии генерал-фельдмаршала Листа с австрийской территории на севере, с территории Венгрии, Румынии, а также Болгарии, растянутые по фронту югославские части не имели ни малейшей возможности противостоять немецкому вторжению. 11-я танковая дивизия немцев была очень довольна своими достижениями. «Меньше чем за пять дней уничтожено семь вражеских дивизий, – писал в своем дневнике один ефрейтор, – захвачено огромное количество военного снаряжения, взято в плен 30 тыс. солдат и офицеров противника. Белград вынужден сдаться. Наши потери совсем невелики». Солдат 2-й дивизии СС Das Reich удивлялся: «И сербы еще думали, что со своей недоукомплектованной, устаревшей, неподготовленной армией смогут противостоять вермахту? Все равно, что червь захотел бы проглотить удава!»

Несмотря на легкую победу над Югославией, Гитлер, будучи австрийцем, был настроен отомстить сербам, которых он до сих пор считал террористами, ответственными за начало Первой мировой войны и за все принесенные ею беды. Решено было расчленить Югославию. Часть территории отдали венгерским, болгарским и итальянским союзникам. Хорватия, получив фашистское правительство, стала итальянским протекторатом, а Сербию оккупировала Германия. Жестокое обращение немцев с сербским населением оказалось совершенно непродуктивным, поскольку привело к началу исключительно ожесточенной партизанской войны и помешало разграблению сырьевых ресурсов страны.

Отступление в Грецию югославов вперемешку с греками и солдатами союзных армий порождало порой сюрреалистические картины. В заторе, состоящем из военных грузовиков и бронемашин, можно было увидеть богатого белградского прожигателя жизни в умопомрачительных туфлях за рулем открытого двухместного «бьюика», да еще и с любовницей. Один английский офицер, увидев «проходящий в лунном свете эскадрон сербских улан в долгополых накидках, похожий на призраки проигравших сражение рыцарей», решил, что это ему просто снится.

Потеряв связь с частями греческой армии слева и частями британской группы войск W, генерал Уилсон отдал приказ отступать к линии обороны в Фермопилах. Это отступление прошло успешно лишь благодаря мужественной обороне Темпейской долины силами 5-й новозеландской бригады, которая почти три дня сдерживала натиск немецких 2-й танковой и 6-й горнострелковой дивизий. Но очередной перехват Ultra предупреждал, что немецкие войска прорываются на Адриатическом побережье в направлении Коринфского залива.

Солдаты союзных войск чувствовали себя крайне неловко, уничтожая по мере отступления мосты и железные дороги, однако местное население продолжало относиться к ним очень дружелюбно и с пониманием. Православные священники благословляли их грузовики, а крестьянки дарили на прощание цветы и хлеб, хотя и понимали, как несладко придется им самим в условиях вражеской оккупации. На деле они даже не догадывались, какие ужасы их ожидают. Всего через несколько месяцев каравай хлеба будет стоить два миллиона драхм, и в первый же год немецкой оккупации более 40 тыс. греков умрут от голода.

19 апреля, на следующий день после самоубийства греческого премьер-министра, генерал Уэйвелл прилетел в Афины для проведения консультаций. Положение было сложным, и офицеры его штаба носили табельное оружие при себе. На следующее утро было решено эвакуировать все союзные части генерала Уилсона. В тот день в небе над Афинами последние 15 «харрикейнов» вступили в бой со 120 немецкими самолетами. Британские дипломаты и сотрудники военной миссии, разместившиеся в отеле Grande Bretagne, начали жечь документы, самыми важными из которых были радиоперехваты Ultra.

Когда слухи об эвакуации разнеслись среди местного населения, союзников все равно приветствовали на всем пути их следования. «Возвращайтесь с удачей! – кричали греки. – Возвращайтесь с победой!» Многие солдаты и офицеры едва сдерживали слезы, понимая, что оставляют этих людей на произвол судьбы. Лишь мысль о том, что надо спешить, пока отступление не переросло в бегство, позволяла сохранить присутствие духа. Под прикрытием сильного арьергарда австралийцев и новозеландцев, сдерживавших наступающие немецкие части, остатки группы войск W добрались до пунктов погрузки на корабли: городков Рафина и Порто-Рафти к югу от Афин или небольших портов на южном побережье Пелопоннеса. Немцы были решительно настроены не допустить на этот раз нового Duenkirchen-Wunder – «Дюнкеркского чуда».

Хотя генерал Папагос и король Греции Георг II намеревались оказывать сопротивление, пока экспедиционный корпус союзников еще находился в материковой части страны, командование греческой армии, сражавшейся с итальянцами в Эпире, приняло решение сдаться немцам. 20 апреля генерал Георгиос Цолакоглу вступил в переговоры с генерал-фельдмаршалом Листом с условием, что греческой армии не придется иметь дело с итальянцами. Лист согласился. Услышав об этом, разъяренный Муссолини пожаловался Гитлеру, и тот не пожелал в очередной раз унижать своего союзника. Фюрер послал генерал-лейтенанта Йодля из штаба Верховного главного командования вермахта вместо рассерженного Листа для участия в церемонии капитуляции, на которой также должны были присутствовать и итальянские офицеры.

Восторг от такой легкой победы испытывали многие немецкие солдаты и офицеры. Вот что написал 22 апреля своей жене офицер-артиллерист из 11-й танковой дивизии: «Если я вижу врага, я тут же открываю по нему огонь и чувствую подлинное, дикое удовольствие во время боя. Это радостная для нас война… Мы все такие загорелые и абсолютно уверенные в победе. Прекрасно служить в такой дивизии». Гауптман из 73-й пехотной дивизии размышлял о том, что даже на Балканах с приходом «нового европейского порядка» вскоре воцарится мир, «так что наши дети никогда больше не увидят войны». 26 апреля, сразу же после вступления первых частей вермахта в Афины, над Акрополем был поднят огромный красный флаг с черной свастикой в центре.

На рассвете того же дня немецкие парашютисты высадились на южном берегу Коринфского канала, стремясь окружить отступающие войска союзников. Во вспыхнувшем хаотичном бою они понесли тяжелые потери от новозеландцев, которые встретили их огнем пушек «бофорс» и нескольких легких танков 4-го гусарского полка. Немецким парашютистам также не удалось выполнить и свою главную задачу – захватить мост. Два британских офицера-сапера, подготовившие взрыв моста, смогли подползти к нему и взорвать.

В то время как немцы праздновали свою победу в Аттике, эвакуация войск Уилсона шла ускоренными темпами. Британцы использовали для эвакуации все доступные им средства. Легкие бомбардировщики «бленхейм» и летающие лодки «сандерленд» с трудом взлетали, набитые под завязку солдатами, скрючившимися в бомбовых отсеках и кабинах пулеметчиков. Рыбацкие лодки, колесные пароходы, все, что могло плавать, до отказа заполнялось солдатами и спешило на юг, к острову Крит. Королевские ВМС выслали шесть крейсеров и девятнадцать эсминцев, чтобы снова эвакуировать свою разбитую армию. Дороги, ведущие к портам южного Пелопоннеса, где шла погрузка на корабли, были забиты наспех уничтоженным военным транспортом. В итоге из 58 тыс. отправленных в Грецию солдат и офицеров только 14 тыс. человек попали в немецкий плен. 2000 военнослужащих были убиты или ранены в ходе боев. С точки зрения потерь в живой силе, поражение могло быть намного более тяжелым. Но потери бронетехники, транспортных средств, вооружений и военного снаряжения были катастрофическими – и это в то время, когда Роммель начал наступление в Египте.

Гитлер испытал облегчение, обезопасив свой левый фланг, но ближе к концу Второй мировой войны признал, что именно эта кампания задержала начало операции «Барбаросса». В последние годы историки много спорили о том, какое влияние оказала операция «Марита» на вторжение в Советский Союз. Большинство склоняется к тому, что влияние это было невелико. Перенос начала операции «Барбаросса» с мая на июнь 1941 г. обычно связывают со многими факторами, сыгравшими тогда свою роль. В частности, такими могли стать, например, заминки в распределении автомобильного транспорта, состоявшего в основном из захваченных в 1940 г. автомобилей французской армии; проблема с распределением топлива; сложности создания передовых аэродромов для самолетов люфтваффе из-за сильных дождей в конце весны. Но одним из следствий этой кампании, в чем мало кто сомневается, было то, что именно операция «Марита» сбила с толку Сталина относительно немецких планов. Он полагал, что немецкий бросок на юг означает подготовку к захвату Суэцкого канала, а не к вторжению в Советский Союз.

Пересекая Эгейское море, перегруженные суда, на которых находились остатки группы войск W, с переменным успехом пытались уйти от атак «юнкерсов» и «мессершмиттов» Рихтгофена. Двадцать шесть судов были потоплены, включая два плавучих госпиталя. Погибло более 2 тыс. человек, причем свыше трети – тогда, когда два английских эсминца, Diamond и Wryneck, попытались спасти людей с потопленного голландского торгового судна. Немцы потопили оба эти корабля, один за другим.

Большую часть эвакуированных из Греции войск, около 27 тыс. солдат и офицеров, высадили в бухте Суда на северном побережье Крита в последние дни апреля. Изможденные до крайности солдаты с трудом могли доплестись в тень оливковой рощи неподалеку от берега, где им выдавали сухари и тушенку в банках. Отбившиеся от своей части солдаты, потрепанные небольшие подразделения, оставшиеся без офицеров, штатские англичане – все смешались в этом хаосе, не ведая, куда идти. Новозеландская дивизия Фрейберга вместе с несколькими австралийскими батальонами высадилась в полном боевом порядке, поддерживая отличную дисциплину. Они ожидали, что их отправят обратно в Египет, чтобы вступить в бой с частями Роммеля.

Вторжение на Мальту рассматривалось Верховным главным командованием вермахта еще в начале февраля. И сухопутные войска, и кригсмарине поддержали этот план, чтобы обезопасить морские караваны, идущие в Ливию. Но Гитлер решил, что план может подождать до конца года, когда будет разгромлен Советский Союз. Впоследствии англичане на Мальте создадут много препятствий для снабжения войск стран «Оси» в Ливии, но базы союзников на Крите вызывали у Гитлера больше беспокойства, поскольку остров можно было использовать для бомбардировки нефтепромыслов Плоешти. По этой же самой причине фюрер требовал от итальянцев любой ценой оборонять захваченный ими архипелаг Додеканес. Оккупация Крита могла бы тоже принести большую пользу. Остров можно было бы использовать в качестве базы люфтваффе для бомбежек Александрии и Суэцкого канала.

Еще до падения Афин офицеры люфтваффе начали изучать возможность высадки десанта на Крите. Особенно настроен на проведение такой операции был генерал авиации Курт Штудент, создатель немецких воздушно-десантных войск. Командование люфтваффе полагало, что таким образом сможет восстановить свой престиж после неудачной попытки разбить Королевские ВВС в Битве за Британию. Геринг благословил этот проект и взял Штудента с собой на встречу с фюрером, которая состоялась 21 апреля. Штудент вкратце обрисовал свой план использованияXI авиакорпуса для захвата Крита с последующей высадкой десанта в Египте, когда подойдет Африканский корпус Роммеля. Гитлер был настроен несколько скептически и предсказал большие потери в ходе проведения такой операции. Он сразу отверг вторую часть плана Штудента, но одобрил вторжение на Крит при условии, что это никоим образом не задержит начало операции «Барбаросса». Критская операция получила кодовое наименование «Меркурий».

Крит – остров, оборонять который очень трудно. Об этом очень хорошо знали и генерал Уэйвелл, и адмирал Каннингем. Почти все гавани и аэродромы находились на северном побережье острова. Они были очень уязвимы для воздушных атак с аэродромов противника, расположенных на островах Додеканес. Кроме того, крайне уязвимы были и транспортные суда, доставлявшие на остров все необходимое. В конце марта перехваты Ultra выявили присутствие в Болгарии частей XI авиакорпуса генерала Штудента, среди которых была и 7-я парашютно-десантная дивизия. В середине апреля расшифровка другого донесения показала, что туда перебросили также 250 транспортных самолетов. Было очевидно, что немцы готовят крупную воздушно-десантную операцию, вероятной целью которой был захват Крита, особенно если немцы хотели использовать его в качестве трамплина для захвата Суэцкого канала. Целый шквал перехватов Ultra в первую неделю мая подтвердил, что именно Крит – цель планируемой операции.

С того самого момента, как в ноябре 1940 г. английские войска оккупировали остров, командованию было ясно, что для немцев единственным возможным способом захватить Крит была высадка воздушного десанта. Присутствие в восточном Средиземноморье мощного английского флота в противовес небольшому количеству боевых кораблей стран «Оси» полностью исключало нападение на остров с моря. Первый командующий британскими силами на Крите бригадный генерал О. Х. Тидбьюри провел тщательную рекогносцировку острова и определил возможные места, где немцы могли бы высадить воздушный десант: аэродромы в Ираклионе, Ретимно и Малеме, а также долина к юго-востоку от Ханьи. 6 мая полученный перехват Ultra подтвердил, что Малеме и Ираклион планируется использовать для «десантирования остальной части XI воздушного корпуса, включая штаб и вспомогательные подразделения», а также в качестве передовых аэродромов для пикирующих бомбардировщиков и истребителей.

Британские войска находились на острове уже почти шесть месяцев, но мало что сделали для превращения острова в неприступную крепость, как того требовал Черчилль. Частично это объясняется безынициативностью и бестолковщиной, царившими в тот момент среди английских офицеров, а также тем, что генерал Уэйвелл уделял острову меньше всего внимания. Строительство дороги от южного, менее уязвимого побережья острова едва началось, а сооружение новых аэродромов не продвигалось вообще. Даже бухта Суда, в которой Черчилль видел вторую Скапа-Флоу для базирования Королевских ВМС, не имела необходимых сооружений.

Генерал-майор Бернард Фрейберг, командир новозеландской дивизии, прибыл на Крит на борту корабля Ajax только 29 апреля. Характерно, что он оставался в Греции до последнего момента, пока не удостоверился, что все его солдаты погрузились на корабли. Фрейберга, похожего на медведя, Черчилль давно считал героем, памятуя проявленную им храбрость в злополучной битве за Галлиполи. Черчилль называл его «великий святой Бернард». На следующий день Фрейберга вызвал к себе Уэйвелл, прилетевший на Крит утром на бомбардировщике «бленхейм». Встреча произошла на вилле у моря. К ужасу Фрейберга, Уэйвелл попросил его остаться со своей дивизией на Крите и взять на себя командование обороной острова. Затем Уэйвелл передал ему последние разведданные о готовящемся немецком нападении, в котором, как считало английское командование, будет участвовать 5–6 тыс. парашютистов, возможно, поддержанных кораблями и морским десантом.

Фрейберг огорчился еще больше, когда узнал об очень слабом прикрытии с воздуха. Он также опасался, что ВМС не смогут обеспечить оборону острова в случае вторжения с моря. Похоже, что с самого начала он взялся за дело не с того конца. Он не мог себе представить, что Крит можно захватить посредством высадки парашютного десанта, и поэтому сконцентрировал свои усилия на угрозе вторжения с моря. Уэйвеллу, однако, было абсолютно ясно – как явствует из его донесений в Лондон, – что у стран «Оси» просто не было достаточного количества военных кораблей для высадки на остров с моря. Эта фундаментальная ошибка Фрейберга повлияла и на первоначальную дислокацию его войск, и на его тактику ведения боев в самый критический момент.

Союзные войска на острове, находящиеся под командованием Фрейберга, получили прозвище Creforce (т. е. «войска на Крите»). Аэродром в Ираклионе, на востоке острова, оборонялся английской 14-й пехотной бригадой и батальоном австралийцев. На аэродроме в Ретимно дислоцировались два батальона австралийцев и два полка греков. Но вот аэродром в Малеме, на западе острова, который являлся главной целью немцев, оборонял лишь один новозеландский батальон. Так произошло потому, что Фрейберг предполагал высадку морского десанта немецких войск на берег Крита к западу от Ханьи. В результате он сосоредоточил главные силы своей дивизии вдоль этого участка, оставив в резерве Уэльский полк и еще один новозеландский батальон. На дальней стороне Малеме не было вообще никаких союзных войск.

6 мая перехват Ultra показал, что немцы собираются высадить на острове две десантные дивизии, то есть вдвое больше парашютистов, чем считал поначалу Уэйвелл. Поступившие вскоре подтверждение и детали немецкого плана указывали абсолютно точно, что парашютный десант станет основной ударной силой вторжения. К несчастью, управление военной разведки в Лондоне ошибочно завысило вдвое предполагаемое количество немецких войск, переправляемых по морю для высадки на второй день вторжения. Однако Фрейберг, получив это донесение, ушел в своем воображении намного дальше, подумав о «возможном десанте с применением танков», о чем в донесении не было сказано ни слова. После окончания битвы он признался: «Мы ожидали в первую очередь десант с моря, а не с воздуха». Черчилль, со своей стороны, был в полном восторге от точности всех деталей, фигурировавших в расшифровках Ultra, относительно парашютного десанта немцев. Такое случалось на войне крайне редко, чтобы знать точное время и главные цели вражеского наступления. «Это великолепная возможность перебить немецких парашютистов», – написал Черчилль Уэйвеллу.

В то время как союзные войска, оборонявшие остров, имели огромное преимущество в разведданных, немецкая военная разведка была крайне неуклюжа и малоэффективна. Это было обусловлено, скорее всего, излишней самоуверенностью в результате побед, одержанных немцами с такой легкостью. В донесении немецкой разведки от 19 мая, накануне вторжения, сообщалось, что на острове находится около 5 тыс. солдат и офицеров союзных войск, из них в Ираклионе всего 400 человек. Фоторазведка самолетами «дорнье» не смогла обнаружить хорошо замаскированные позиции союзных войск. Но самой поразительной частью донесения была информация о том, что жители Крита с радостью встретят немецких захватчиков.

Из-за задержек в поставках авиационного топлива начало операции перенесли с 17 на 20 мая. В самые последние дни перед началом немецкого вторжения «мессершмитты» и «юнкерсы» Рихтгофена значительно усилили атаки на остров. Их главной целью были позиции зенитной артиллерии. Для зенитчиков эти дни были ужасны, исключая зенитные подразделения у Ираклиона – ими был получен приказ не оставаться у своих орудий и сделать вид, что они все уже уничтожены. Это мудрое решение было принято командованием 14-й пехотной бригады, чтобы сохранить зенитную артиллерию до того момента, когда появятся транспортные самолеты с парашютистами. Но вот еще одним примером сумятицы в мышлении союзного военного командования стало решение не выводить из строя аэродромы, хотя в дешифровках Ultra говорилось о планах немцев не бомбить аэродромы, чтобы их можно было использовать впоследствии.

На рассвете 20 мая небо над Критом было безоблачным. Наступал очередной прекрасный жаркий средиземноморский день. Ставшие уже привычными воздушные налеты начались в 06.00 утра и продлились полтора часа. После отбоя воздушной тревоги, солдаты выбрались из щелей укрытия и начали заваривать чай для завтрака. Многие уже стали думать, что высадка немецкого парашютного десанта, которая, как их предупредили, назначена на 17 мая, может вообще не состояться. Фрейберг, знавший, что десант перенесен на это утро, решил такую информацию в войска не передавать.

Около восьми часов утра стал слышен звук авиамоторов – это к острову приближались немецкие транспортные самолеты «юнкерс» Ю-52. Солдаты схватили винтовки и бросились на свои позиции. У Малеме и на полуострове Акротири, неподалеку от штаба Фрейберга, над головами британцев со свистом пронеслись на бреющем полете самолеты странной формы с длинными, сужающимися к концу крыльями. Раздались крики: «Планеры!» Солдаты союзников открыли ружейно-пулеметный огонь. В Малеме сорок немецких планеров приземлились за западной границей аэродрома, на дно пересохшей реки Тавронитис. Несколько планеров разбились, несколько были сбиты огнем с земли. Однако именно в этот момент стала очевидна ошибка Фрейберга, который не оставил к западу от Малеме никаких войск. На этих планерах находился 1-й батальон Ударного парашютно-десантного полка под командованием майора Коха, возглавлявшего годом ранее операцию по захвату бельгийской крепости Эбен-Эмаэль. Вскоре еще более мощный рев авиамоторов возвестил о прибытии главных сил немецких парашютистов.

К полному изумлению младших офицеров штаба, генерал Фрейберг, несмотря на гул авиамоторов, продолжил свой завтрак. Он только и заметил, посмотрев в небо: «Точно по расписанию». Его полнейшая невозмутимость, с одной стороны, произвела на присутствующих неизгладимое впечатление, а с другой, сильно их встревожила. Офицеры его штаба наблюдали в бинокли, как волны транспортных «юнкерсов» сбрасывают парашютистов и как вдоль всего побережья начинается бой. Несколько молодых штабных офицеров присоединились к охоте на парашютистов из планеров, упавших неподалеку от каменоломен, где располагался штаб Creforce.

Новозеландцы азартно расстреливали парашютистов, пока те спускались на землю. Офицеры приказали целиться в их сапоги, сделав, таким образом, поправку на скорость падения. В Малеме еще два немецких батальона приземлились за Тавронитисом. Командир 22-го новозеландского батальона, отвечавший за оборону аэродрома, расположил вокруг аэродрома только одну роту, и всего один взвод на его самой уязвимой, западной стороне. Недалеко от южной части аэродрома находился небольшой скалистый холм, получивший обозначение «высота 107», где подполковник Л. У. Эндрю расположил свой КП. Командир роты на западной стороне высоты 107 весьма эффективно управлял огнем своих солдат, но когда он предложил ввести в бой два орудия береговой артиллерии, то получил ответ, что их приказано использовать только для ведения огня по морским целям. Зацикленность Фрейберга на «морском вторжении» привела к тому, что он отказался вводить в бой артиллерию и резервы. Это было грубой ошибкой, а самым правильным тактическим решением была бы организация немедленной контратаки, пока немецкие парашютисты не успели сосредоточиться.

Многих немцев, десантировавшихся к юго-западу от Ханьи, в так называемой Тюремной долине, перебили, поскольку они приземлились прямо на замаскированные позиции британских войск. Одна группа немецких парашютистов умудрилась приземлиться прямо на штаб 23-го батальона. Командир батальона застрелил пятерых парашютистов, а его адъютант двух, даже не вставая со своего места. Со всех сторон только и неслись крики: «Получай, гад!» В пылу боя пленных почти не брали.

Но никто не был так решительно настроен защищать остров любой ценой, как сами жители Крита. В бой с немецкими парашютистами вступали старики, женщины и подростки, вооруженные дробовиками, старыми ружьями, лопатами и даже кухонными ножами. Отец Стилианос Францескакис, услышав о вторжении, бросился в церковь и зазвонил в колокол. Затем, взяв в руки ружье, он повел своих прихожан к северу от Палеохоры, чтобы вступить в бой с немцами. Немцы, которые всегда испытывали прусскую ненависть к партизанам, срывали у жителей с плеч рубашки и платья. Если обнаруживали на плече следы отдачи от винтовки или находили нож, то расстреливали на месте, невзирая на возраст и пол.

Союзные войска на Крите очень страдали от отсутствия нормальной связи: у них отчаянно не хватало радиостанций, поскольку за три недели до начала немецкого вторжения из Египта не доставили ни одной рации. В результате австралийцы в Ретимно и английская 14-я пехотная бригада в Ираклионе до 14.30 даже понятия не имели о том, что на западе острова уже началось немецкое вторжение.

К счастью для британцев, проблемы, возникшие с заправкой самолетов на аэродромах в Греции, задержали вылет 1-го парашютно-десантного полка полковника Бруно Бройера. Это означало, что обеспечивающие высадку налеты «юнкерсов» Ю-87 и «мессершмитов» Ме-109 закончились задолго до того, как прилетели транспортные «юнкерсы» с десантом на борту. Горнисты сыграли общую тревогу за несколько минут до 17.30. Солдаты поспешно заняли хорошо замаскированные позиции. Расчеты зенитных орудий, которые не отвечали огнем на атаки «мессершмиттов» и «юнкерсов» несколькими часами ранее, развернули зенитные пушки «бофорс» в полной готовности встретить огнем неуклюжие немецкие транспортники. За следующие два часа они сбили пятнадцать транспортных «юнкерсов».

Бройер, которого ввели в заблуждение неточные разведданные, принял решение рассредоточить свои подразделения при десантировании. 3-й батальон сбросили к юго-западу от Ираклиона, 2-й батальон приземлился на аэродроме к востоку от города, а 1-й батальон около деревни Гурнес еще восточнее. 2-й батальон гауптмана Буркхарда был уничтожен почти полностью, попав под шквальный огонь Шотландского королевского полка Black Watch («Черная стража»). Те немногие, кто приземлился живым, были затем смяты отрядом 3-го гусарского полка на танках «уиппет», которые давили немцев гусеницами и расстреливали из пулеметов всех, кто пытался спастись бегством.

3-й батальон майора Шульца приземлился на кукурузном поле и виноградниках и смог пробиться с боем в Ираклион, несмотря на отчаянное сопротивление греческих войск и местных добровольцев, оборонявших древние стены города, построенного еще венецианцами. Мэр сдал город немцам, но затем Йоркско-Ланкастерский и Лестерширский полки нанесли контрудар и выбили немцев из города. К наступлению сумерек полковник Бройер понял, что его операция катастрофически провалилась.

У Ретимно, между Ираклионом и Ханьей, часть 2-го парашютного полка полковника Альфреда Штурма также приземлилась в ловушку. Подполковник Иан Кэмбелл расположил два своих австралийских батальона и отряд плохо вооруженных греков на холме, господствующем над прибрежной дорогой и аэродромом. Когда над морем появились летящие на малой высоте «юнкерсы», его солдаты открыли ураганный огонь. Семь самолетов были сбиты. Другие, пытаясь уйти из-под огня, сбросили парашютистов в море, где часть из них утонула, запутавшись в собственных парашютах. Некоторые парашютисты упали на скалы и получили при этом ранения, а несколько человек погибли ужасной смертью, приземлившись на острые бамбуковые колья, которые проткнули их насквозь. Затем оба австралийских батальона бросились в контратаку. Оставшиеся в живых немецкие парашютисты вынуждены были бежать на восток, где заняли оборону на фабрике по производству оливкового масла. Другая группа немцев, высадившаяся ближе к Ретимно, отошла к деревне под названием Периволия, где заняла оборону от критских жандармов и горожан-добровольцев.

Когда на Крит опустилась ночь, солдаты с обеих сторон от усталости валились с ног. Стрельба постепенно стихла. Немецкие парашютисты невероятно страдали от жажды. Их форма была рассчитана на более холодный климат, а здесь они страдали от сильного обезвоживания. Местные добровольцы устраивали засады на немцев у колодцев, подкарауливая их всю ночь. Погибло много немецких офицеров, включая командира 7-й парашютно-десантной дивизии.

В Афинах новости о случившейся катастрофе разлетелись очень быстро. Генерал Штудент, сидя в огромном танцевальном зале отеля Grande Bretagne, уставился на висевшую на стене гигантскую карту острова. Хотя его штаб и не имел точных данных, он все же знал, что потери очень велики, а ни один из трех аэродромов не захвачен. Только Малеме, вероятно, еще можно было бы захватить, но ударный полк в долине реки Тавронитис остался практически без боеприпасов. В штабах Двенадцатой армии генерал-фельдмаршала Листа и VIII авиакорпуса Рихтгофена были убеждены в том, что операцию «Меркурий» необходимо прекратить, даже если это и означало, что оставшихся на острове немецких парашютистов пришлось бы бросить на произвол судьбы. Один взятый в плен немецкий офицер даже признался командиру австралийского батальона: «Мы не посылаем подкреплений туда, где потерпели поражение».

В 22.00 генерал Фрейберг отправил в Каир шифровку, в которой сообщалось, что по его сведениям, войска удерживают все три аэродрома и обе бухты. Однако он глубоко заблуждался относительно обстановки в Малеме. Сильно потрепанный батальон полковника Эндрю полный день дрался изо всех сил, но все его просьбы контратаковать противника, засевшего на аэродроме, остались без ответа. Непосредственный начальник Эндрю бригадный генерал Джеймс Харгест, пребывавший, вероятно, под влиянием того особого внимания, которое генерал Фрейберг уделял угрозе с моря, отказался послать Эндрю подкрепления. Когда Эндрю предупредил, что ему придется отступить, если он не получит подкрепления, то Харгест ответил: «Ну, если так, отступайте». Таким образом, Малеме и высота 107 в ту ночь были оставлены.

Генерал Штудент, решительно настроенный не отступать от своего, принял решение, о котором не поставил в известность генерал-фельдмаршала Листа. Он послал гауптмана Клейе, самого опытного своего летчика, с заданием совершить с первыми лучами солнца пробную посадку на аэродроме Малеме. Клейе вернулся и доложил, что при посадке его никто не обстреливал. Еще один «юнкерс» послали в Малеме доставить боеприпасы для ударного полка и забрать раненых, сколько удастся. Штудент тут же приказал 5-й горнострелковой дивизии генерал-майора Юлиуса Рингеля подготовиться к вылету, но вначале все оставшиеся резервы 7-й парашютно-десантной дивизии под командованием полковника Германа-Бернгарда Рамке срочно высадили в районе Малеме. После того как аэродром оказался в руках немецких парашютистов, первые транспортные самолеты, на борту которых находились солдаты 100-го горнострелкового полка, в 17.00 приземлились в Малеме.

Фрейберг, все еще ожидавший вторжения с моря, не позволил использовать для контратак резервы, за исключением разве что новозеландского 20-го батальона. Уэльский полк – самая укомплектованная и хорошо вооруженная часть его войск – должен был оставаться в резерве, так как Фрейберг продолжал опасаться морского вторжения в районе Ханьи. Один из штабных офицеров сообщил генералу, что в захваченных немецких документах найдена информация о том, что группа немецких легких транспортных кораблей с подкреплениями и боеприпасами направляется в район западнее Малеме, то есть более чем в двадцати километрах от Ханьи. Фрейберг также не принял во внимание заверения старшего морского начальника на острове о том, что флот в состоянии без труда справиться с любыми малыми судами, которые осмелятся подойти к Криту.

С наступлением сумерек, когда самолеты люфтваффе покинули небо над Эгейским морем, три оперативные группы Королевских ВМС снова устремились на полном ходу в море, огибая остров с обеих сторон. Благодаря перехватам Ultra, они знали курс, которым шла их добыча. Отряд D, состоявший из трех крейсеров и четырех эсминцев, пользуясь радаром, устроил засаду целой флотилии шлюпок-каиков, шедших под охраной легкого итальянского эсминца. Зажглись прожектора, и началась бойня. Только одно суденышко смогло выскочить из западни и добраться до берега.

Наблюдая за этим морским сражением на горизонте, Фрейберг был вне себя от возбуждения. Как вспоминает один из его штабных офицеров, он приплясывал с мальчишеской радостью. Когда все было кончено, брошенная Фрейбергом фраза свидетельствовала о том, что, по его мнению, теперь остров находится в безопасности. С большим облегчением он отправился спать, даже не поинтересовавшись, как прошла контратака в Малеме.

Она должна была начаться в час ночи на 22 мая, но Фрейберг настоял, чтобы 20-й батальон не покидал позиций до тех пор, пока его не сменит австралийский батальон из Георгиуполиса. Не имея достаточно грузовиков, 20-й батальон смог соединиться с состоявшим из маори 28-м батальоном для начала совместной атаки только в 03.30. Драгоценные часы темноты были потеряны. Несмотря на отвагу шедших в атаку солдат, – лейтенант Чарльз Апхэм в этом бою получил первый из двух своих Крестов Виктории, – у них было мало шансов выбить с острова парашютистов и горнострелковые батальоны, получившие к этому моменту подкрепление. К тому же «мессершмитты» с первыми лучами солнца начали обстреливать наступающих с бреющего полета. Выдохшиеся новозеландцы вынуждены были во второй половине дня отступить. Все, что они могли, так это в ярости наблюдать, как продолжают приземляться транспортные «юнкерсы» – по двадцать самолетов в час. Теперь остров был обречен.

Катастрофа в тот день произошла и на море. Каннингем, решивший во что бы то ни стало найти и уничтожить второй транспортный конвой противника, который задержался при выходе, выслал среди бела дня в Эгейское море оперативные группы С и A. Они обнаружили вражеский конвой и даже нанесли ему некоторый урон, но интенсивные атаки немецкой авиации привели к гораздо более значительным потерям со стороны англичан. Средиземноморский флот потерял два крейсера и один эсминец. Два линкора, два крейсера и несколько эсминцев получили серьезные повреждения. Командование ВМС все еще не могло уяснить, что эпоха линкоров закончилась. На следующий день были потоплены еще два эсминца лорда Луиса Маунтбеттена, Kelly и Kashmir.

Вечером 22 мая Фрейберг принял решение не рисковать последними тремя резервными батальонами ради завершающей контратаки. Он явно не хотел, чтобы его запомнили как человека, который потерял новозеландскую дивизию. Можно себе только представить ярость австралийцев в Ретимно и англичан из 14-й пехотной бригады в Ираклионе, которые уже решили, что сражение выиграно. Началось мучительное отступление скалистыми тропами Белых гор. Изможденные, со сбитыми ногами, страдающие от жажды солдаты союзных войск на Крите двигались к порту Сфакия, где Королевские ВМС готовились принять на борт свою разбитую в очередной раз армию. Бригада коммандос бригадного генерала Роберта Лейкока, только что прибывшая на Крит в качестве подкрепления, высадилась в бухте Суда только для того, чтобы узнать, что войска с острова эвакуируют. Не веря своим глазам, они смотрели, как горят склады на пристани. Совсем огорчило Лейкока то, что ему и его бригаде было поручено прикрывать отход британцев, сдерживая горнострелковые части Рингеля.

Несмотря на свои тяжелые потери у Крита, Королевские ВМС ни разу не подвели. 14-я пехотная бригада была эвакуирована на двух крейсерах и шести эсминцах после отлично замаскированного отступления в гавань Ираклиона ночью 28 мая. Отступая с Крита, офицеры вспоминали «Похороны сэра Джона Мура в Ла-Корунье», стихотворение о самой знаменитой эвакуации времен Наполеоновских войн, которое почти все учили наизусть в школе. Но их везение и так было слишком долгим. Замедляя ход из-за одного поврежденного эсминца, английские корабли не успели до рассвета обогнуть восточную оконечность острова. На рассвете их атаковали «юнкерсы». Два эсминца были потоплены, два крейсера получили серьезные повреждения. Английская эскадра кое-как доплелась через несколько дней до гавани Александрии, имея на борту много убитых. Пятая часть личного состава 14-й бригады погибла на море – намного больше, чем в боях с немецкими парашютистами. Волынщик из полка Black Watch при свете прожекторов сыграл похоронную мелодию. Многие солдаты плакали, не стыдясь слез. Нанеся в сражении за Крит такие серьезные потери Королевским ВМС, немцы считали, что отомстили за потопленный британцами Bismarck (см. следующую главу). В это время в Афинах Рихтгофен и его гость генерал Фердинанд Шернер пили шампанское, празднуя победу.

Эвакуация с южного побережья острова Крит также началась в ночь на 28 мая, но австралийцы в Ретимно так и не получили приказа отходить. «Противник продолжает оказывать сопротивление», – сообщали немецкие парашютисты своему командованию в Греции. В конечном итоге только пятьдесят австралийцев смогли отойти, с трудом преодолев горы, и лишь через несколько месяцев их забрала британская подводная лодка.

В Сфакии царил полный хаос, вызванный наплывом мелких подразделений, оставшихся без командиров. Новозеландцы, австралийцы и королевские морские пехотинцы, отходившие в строгом порядке, выставили кордоны, чтобы не допустить паники при погрузке на корабли. Последние английские суда покинули порт ранним утром 1 июня, в тот самый момент, когда немецкие горнострелковые части уже были совсем близко. Королевские ВМС смогли забрать 18 тыс. человек, включая почти всю новозеландскую дивизию. Еще 9 тыс. человек пришлось оставить на острове, и они попали в плен.

Легко представить всю глубину их разочарования и негодования. В первый день немецкого вторжения британцы расстреляли 1856 парашютистов. Всего части генерала Штудента потеряли около 6 тыс. человек. Было сбито 146 самолетов, а 165 сильно повреждены. Этих транспортных самолетов «юнкерс» Ю-52 вермахту будет очень не хватать этим летом, во время вторжения в Советский Союз.Еще 60 самолетов потерял VIII авиакорпус Рихтгофена. На Крите вермахт понес самые серьезные потери с момента начала войны. Но, несмотря на ожесточенное сопротивление сил союзников, битва все-таки обернулась для них горьким поражением. Странно, но обе стороны извлекли абсолютно разные уроки из результатов воздушно-десантной операции немцев. Гитлер принял твердое решение впредь избегать крупных десантных операций, в то время как союзники стали активно развивать парашютно-десантные части, что привело впоследствии к довольно неоднозначным результатам.

Глава 11 Африка и Атлантика Февраль–июнь 1941 г.

Передислокация части сил Уэйвелла в Грецию весной 1941 г. произошла в самое неудачное время. Это был очередной классический пример того, как англичане растягивают малые силы по слишком многим направлениям. Казалось, что англичане и прежде всего сам Черчилль не в состоянии сравниться с немцами в умении четко определять приоритеты.

После того как часть сил была передислоцирована в Грецию, а в Триполи высадился Роммель с передовыми частями Африканского корпуса, англичане потеряли все шансы на победу в Северной Африке в 1941 г. Выбор Роммеля на должность командующего был сделан Гитлером, и многие высшие чины в Главном командовании сухопутных войск этот выбор не одобряли. Они предпочли бы видеть на этой должности генерал-майора Ганса фон Функа, который был откомандирован в Ливию, чтобы следить и докладывать о ситуации в стране. Но Гитлер терпеть не мог Функа, в основном из-за близости последнего к генерал-полковнику Вернеру фон Фричу, которого фюрер в 1938 г. уволил с поста главнокомандующего сухопутными войсками.

Гитлеру нравилось то, что Роммель не был аристократом. Он разговаривал с заметным швабским акцентом и был в некотором роде авантюристом. Непосредственное начальство в армии и многие современники считали его человеком высокомерным, стремящимся завоевать популярность. Им также не нравилось то, что он, пользуясь восхищением, которое вызывал у Гитлера и Геббельса, часто действовал в обход армейской иерархии. Роммель быстро почувствовал, что кампания в Африке, которая проходила в изоляции от остального мира, дает великолепную возможность игнорировать все указания Главного командования сухопутных войск. К тому же Роммель не добавил себе популярности, выступая за то, чтобы вместо Греции войска были направлены в Северную Африку с целью овладения нефтяными ресурсами Ближнего Востока.

Гитлер, уже несколько раз менявший свое мнение о важности Ливии и необходимости послать войска в Северную Африку, теперь считал крайне важным не допустить крушения режима Муссолини. Он также опасался того, что англичане могут объединить силы с французскими колониями в Северной Африке, а армия режима Виши, под влиянием генерала Максима Вейгана, может вновь присоединиться к англичанам. Даже после крайне неудачной экспедиции в Дакар в сентябре предыдущего года, когда подразделения «Свободной Франции» и английская эскадра получили отпор от сил, верных правительству Виши, Гитлер все еще сильно переоценивал влияние генерала де Голля на этом этапе войны.

Когда 12 февраля 1941 г. Роммель приземлился в Триполи, его сопровождал полковник Рудольф Шмундт, старший адъютант Гитлера. Это сильно повысило его авторитет как среди итальянцев, так и среди старших офицеров вермахта. И Роммель, и Шмундт были накануне потрясены тем, что им рассказал командир X авиакорпуса, дислоцированного в Сицилии. Итальянские генералы буквально умоляли его не бомбить Бенгази, так как многие из них владели там недвижимостью. Роммель попросил Шмундта немедленно позвонить Гитлеру. Уже через несколько часов немецкие бомбардировщики были на пути к цели.

Немецкий офицер связи в деталях обрисовал Роммелю обстановку в Триполитании. Большинство отступающих итальянцев, бросив оружие и захватив грузовики, пыталось бежать с фронта. Генерал Итало Гарибольди, сменивший Грациани на его посту, отказывался удерживать передовую линию обороны против англичан, проходившую на тот момент у населенного пункта Эль-Агейла. Роммель тут же взялся за дело сам. Две итальянские дивизии были отправлены на фронт, а 15 февраля первые высадившиеся немецкие подразделения – разведчики и батальон штурмовой артиллерии – получили приказ следовать за итальянцами. Немецкие автомобили повышенной проходимости Kuebelwagen были замаскированы под танки – с целью заставить англичан воздержаться от дальнейшего наступления.

К концу месяца прибытие целого ряда подразделений 5-й легкой дивизии подтолкнуло Роммеля к тому, чтобы завязывать с англичанами бои местного значения. А в конце марта, когда на африканском континенте уже было 25 тыс. немецких солдат и офицеров, Роммель почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы начать наступление. На протяжении последующих шести недель к нему прибыли оставшиеся части 5-й легкой дивизии, а также 15-я танковая дивизия. Фронт, однако, проходил в 700 километрах к востоку от Триполи. Роммель столкнулся с огромными трудностями в снабжении войск, чего поначалу он старался не замечать. Когда положение сильно осложнилось, он инстинктивно стал обвинять завистников в командовании вермахта в том, что его умышленно лишают столь необходимых поставок топлива и боеприпасов. В действительности перебои в снабжении обычно наступали тогда, когда английские бомбардировщики или боевые корабли Королевских ВМС топили транспортные суда стран «Оси» в Ливийском море.

Роммель так и не смог понять, что приготовления к операции «Барбаросса» отодвинули кампанию в Северной Африке еще дальше на задний план. Множество проблем также возникало из-за того, что немцам во многом приходилось полагаться на итальянцев. Итальянская армия испытывала хронический дефицит автотранспорта. Итальянский бензин был такого низкого качества, что часто не подходил для немецких автомобилей, а итальянские армейские продовольственные пайки были из рук вон плохи. Эти пайки в основном состояли из мясных консервов, на которых стояла печать АМ – Administrazione Militar. Итальянские солдаты расшифровывали эту аббревиатуру как Arabo morte – «мертвый араб», а их немецкие коллеги называли эти консервы Alter Mann («старик») или «задница Муссолини».

Роммелю повезло, что британские войска в Западной пустыне в тот момент были так слабы. Английская 7-я танковая дивизия была отведена в Каир на переформирование, и ее место заняла абсолютно неподготовленная и имевшая неполный состав 2-я танковая дивизия, в то время как прибывшая 9-я австралийская дивизия сменила 6-ю австралийскую дивизию, направленную в Грецию. Все требования Роммеля о присылке подкреплений для начала продвижения в Египет остались без удовлетворения. Его поставили в известность о том, что он сможет получить танковый корпус к зиме, как только будет разгромлен Советский Союз. До тех пор он должен воздержаться от начала широкомасштабного наступления.

Однако Роммель вскоре проигнорировал полученный им приказ. К ужасу генерала Гарибольди он начал проталкивать 5-ю легкую дивизию в Киренаику, воспользовавшись слабостью британских войск. Одной из самых серьезных ошибок Уэйвелла было то, что он заменил О’Коннора неопытным генерал-лейтенантом Филипом Нимом. Уэйвелл также недооценил решимость Роммеля начать наступление немедля. Он предполагал, что Роммель до начала мая наступления не начнет. Дневная температура в пустыне уже достигала 50 градусов. Солдаты в стальных касках страдали от ужасных головных болей, в основном из-за обезвоживания организма.

3 апреля Роммель принял решение оттеснить войска союзников с выступа в Киренаике. В то время как итальянская дивизия Brescia была послана вперед с целью захватить Бенгази, которое Ним спешно эвакуировал, Роммель приказал 5-й легкой дивизии перерезать дорогу, идущую вдоль побережья неподалеку от Тобрука. Войска союзников постигла катастрофа – Тобрук был отрезан. Слабая 2-я танковая дивизия, отступая, потеряла все свои танки из-за поломок и недостатка топлива. 8 апреля командир дивизии генерал-майор Гамбьер-Пэрри был взят в плен вместе со всем своим штабом в Эль-Мекили. В плен также попала и большая часть индийской 3-й моторизованной бригады. В тот же день генерал Ним в сопровождении генерала О’Коннора, приехавшего проконсультировать Нима, попали в плен, когда их водитель свернул не на ту дорогу.

Немцы были в восторге от большого количества трофеев, захваченных на складах в Эль-Мекили. Роммель выбрал себе пару британских защитных очков для танкистов и стал носить их поверх своей пилотки как своего рода отличительный знак. Он принял решение захватить Тобрук, посчитав, что британцы уже готовы отойти из города, но довольно скоро он убедился в том, что 9-я австралийская дивизия не собиралась отступать без боя. В Тобрук по морю прибыло подкрепление, в результате чего начальник гарнизона города генерал-майор Лесли Моршид получил в свое распоряжение дополнительно четыре пехотные бригады с большим количеством артиллерии и подразделения противотанковой артиллерии. Моршид, обладавший волевым характером, получил у солдат прозвище «Беспощадный Мин». Он сумел в короткий срок укрепить оборону города. 9-я австралийская дивизия, не имевшая боевого опыта и отличавшаяся такой низкой дисциплиной, что у английских офицеров просто не хватало слов от ярости, все же стала достаточно грозной боевой единицей.

В ночь на 13 апреля Роммель начал свое главное наступление на Тобрук. Он и понятия не имел, насколько сильна оборона города. Несмотря на тяжелые потери и отбитую атаку, он еще несколько раз пытался взять город штурмом, к ужасу своих офицеров, которые вскоре стали считать его жестоким командиром. Это был идеальный момент для контратаки британцев, но англичан и австралийцев ввела в заблуждение искусная дезинформация противника: они решили, что силы Роммеля намного больше, чем было на самом деле.

Постоянные просьбы Роммеля о подкреплениях и дополнительной авиационной поддержке раздражали генерала Гальдера и Главное командование сухопутных сил, особенно после того, как его неоднократно предостерегали против переоценки своих сил. Даже в этих условиях Роммель направил несколько своих уже полностью выдохшихся частей к границе Египта, которую до прибытия подкреплений из Каира защищала английская 22-й гвардейская бригада. Роммель отстранил от должности командира 5-й легкой дивизии генерал-майора Йоханнеса Штрайха, который чересчур заботился о сохранении жизни своих солдат. Заменивший Штрайха на посту командира дивизии генерал-майор Генрих Кирхгейм был не менее своего предшественника разочарован стилем командования Роммеля. Он писал генералу Гальдеру в том же месяце: «Целый день он [Роммель] мотается по разбросанным на большом расстоянии войскам, отдавая приказы о проведении снова и снова атак против сил противника и таким образом распыляя войска еще больше».

Генерал Гальдер, получив настолько противоречивые донесения о том, что происходит в Северной Африке, решил отправить туда генерал-лейтенанта Фридриха Паулюса, который служил с Роммелем в одном пехотном полку еще во время Первой мировой войны. Гальдер считал, что Паулюс был «вероятно, единственным человеком, обладавшим достаточным влиянием на Роммеля, чтобы привести в чувство этого зарвавшегося солдафона». Паулюс, будучи педантичным штабным офицером, очень отличался от Роммеля – агрессивного строевого командира. Единственное, что у них было общего – это, пожалуй, незнатное происхождение. Задача Паулюса состояла в том, чтобы убедить Роммеля не рассчитывать на крупные подкрепления, а также выяснить, каковы его планы.

Ответом Роммеля стал отказ отвести свои передовые части от египетской границы. Его план состоял в том, чтобы вновь повести наступление на Тобрук, введя в бой части только что прибывшей 15-й танковой дивизии. Атака состоялась 30 апреля и была вновь отбита противником с тяжелыми для немцев потерями, особенно в танках. Ко всему прочему, войска Роммеля сильно страдали от недостатка боеприпасов. Паулюс, пользуясь властью, данной ему Главным командованием сухопутных войск, 2 мая вручил Роммелю письменный приказ, запрещающий атаковать противника, пока тот не начнет отход с позиций. По возвращении он доложил Гальдеру, что «главной трудностью в Северной Африке» является не Тобрук, а снабжение Африканского корпуса и характер Роммеля. Тот просто не желал понять, насколько трудной была задача транспортировки необходимых ему военных грузов через Средиземное море и разгрузка их в Триполи.

Уэйвелл же, после тяжелых потерь понесенных британскими войсками в Греции и Киренаике, был озабочен нехваткой танков, которые он мог бы противопоставить немецкой 15-й танковой дивизии. Это побудило Черчилля провести операцию «Тигр» по отправке в начале мая каравана судов через Средиземное море. Они везли почти 300 танков «крусейдер» и свыше 50 истребителей «харрикейн». Поскольку часть X авиакорпуса немцев все еще находилась на Сицилии, эта операция была крайне рискованной. Но благодаря установившейся над морем туманной погоде только одно судно из состава каравана было потоплено.

Нетерпеливый Черчилль подталкивал Уэйвелла начать наступление на границе еще до прибытия новых танков. И хотя начатая 15 мая операция «Краткость» под руководством бригадного генерала Готта по прозвищу «Штурмовик» вначале пошла неплохо, она вызвала моментальный контрудар Роммеля во фланг. Индийские и английские войска были вынуждены отступить, и немцы в итоге смогли вновь овладеть перевалом Халфайя. После того как прибыли «крусейдеры», Черчилль вновь потребовал начать наступление, в этот раз получившее кодовое наименование «Боевой топор». Он не хотел даже слышать о том, что многие из прибывших танков требовали ремонта, а танкистам 7-й танковой дивизии, на вооружение которой прибыли «крусейдеры», необходимо время для ознакомления с новыми для них машинами.

Уэйвелл вновь оказался под грузом противоречащих друг другу требований Лондона. В начале апреля пронемецкая фракция в Ираке, ободренная слабостью британцев на Ближнем Востоке, захватила власть в стране. Начальники штабов в Лондоне приняли решение, что Англия должна вмешаться в события. Черчилль с этим предложением согласился немедленно, и в Басре высадились войска из Индии. Рашид Али аль-Гайлани, возглавивший новое иракское правительство, обратился за помощью к Германии, но ответа не получил, поскольку в Берлине царило полное непонимание происходящего в Ираке. Боевые действия в стране начались 2 мая, после того как иракская армия осадила английскую военно-воздушную базу в Эль-Хаббании неподалеку от Фаллуджи. Через четыре дня Главное командование вермахта приняло решение послать истребители «мессершмитт» Me-110 и бомбардировщики «хейнкель» Хе-111 через воздушное пространство Сирии в расположенные на севере Ирака города Мосул и Киркук. Но вскоре эти самолеты, оказавшись без нужного технического обслуживания, стали непригодны для ведения боевых действий. Тем временем британские имперские войска из Индии и Иордании начали наступление на Багдад. У правительства аль-Гайлани не оставалось другого выхода, кроме как принять британские требования о свободном перемещении союзных войск через территорию Ирака.

Хотя иракский кризис и не потребовал отвлечения войск Уэйвелла, однако Черчилль отдал генералу приказ вторгнуться в Ливан и Сирию, где силы вишистской Франции помогли немцам в их печально закончившейся операции по переброске самолетов люфтваффе в Мосул и Киркук. Черчилль ошибочно полагал, что немцы смогут использовать Сирию в качестве плацдарма для нападения на Палестину и Египет. Адмирал Дарлан, заместитель Петена и министр обороны в правительстве Виши, попросил немцев воздержаться от каких-либо провокационных действий в регионе, пообещав взамен отправить дополнительные французские войска в колонию, чтобы оказать должное сопротивление англичанам. 21 мая, на следующий день после начала немецкого вторжения на Крит, группа истребителей вишистского режима приземлилась в Греции на пути в Сирию. «Эта война становится все более странной, – написал в своем дневнике Рихтгофен. – Мы обязаны предоставить французам топливо и развлекать их».

Операция «Экспортер» – британское вторжение в вишистские Ливан и Сирию, в котором также участвовали войска «Свободной Франции», началась 8 июня наступлением из Палестины на север через реку Литани. Командующий вишистскими войсками генерал Анри Дентц, попросил помощи у люфтваффе, а также потребовал прислать ему подкрепление из воинских контингентов правительства Виши в Северной Африки и самой Франции. Немцы, однако, решили, что у них нет в данный момент возможности предоставить воздушное прикрытие. Но они позволили французским войскам с противотанковой артиллерией проследовать на поезде через оккупированные Балканы до Салоник, где их ожидала погрузка на корабли, чтобы отправиться в Сирию. Но британское военное присутствие на море было слишком велико, а Турция, не желая оказаться вовлеченной в конфликт, отказала французам в праве транзита через свою территорию. Французская армия в Леванте была обречена, но решительно настроилась на максимально возможное сопротивление. Бои продолжались до 12 июня. После подписания перемирия в г. Акко Сирия перешла под контроль «Свободной Франции».

Отсутствие у Уэйвелла энтузиазма относительно сирийской кампании и его пессимизм по поводу перспектив операции «Боевой топор» привели к конфликту с премьер-министром. Нетерпение Черчилля и полное непонимание им тех проблем, которые должны были возникнуть при проведении двух наступлений одновременно, привели Уэйвелла в полное отчаяние. Премьер-министр, уверенный в успехе после проведения операции «Тигр», в результате которой британским войскам в Египте были доставлены новые танки, отмел все предупреждения Уэйвелла об очень эффективных немецких противотанковых орудиях. Именно эти орудия, а не немецкие танки, уничтожили основную часть его бронетехники. Английская армия была непростительно медлительна в создании орудия, которое могло бы сравниться с грозным немецким 88-миллимитровым орудием. Английская двухфунтовая пушка, «горохострелялка», была абсолютно бесполезной в бою. Консерватизм же англичан не позволил переделать 3.7-дюймовую зенитную пушку в противотанковое орудие.

15 июня операция «Боевой топор» началась таким же образом, как и операция «Краткость». Хотя британцы и отбили перевал Халфайя, а также смогли достичь некоторых локальных успехов, вскоре они были отброшены назад, когда Роммель подтянул все свои танки, сняв их с осады Тобрука. На протяжении тяжелейших трехдневных боев британские войска были вновь обойдены с фланга, и им вновь пришлось отступать к прибрежной равнине, едва избежав окружения. Африканский корпус понес больше потерь, чем в предыдущий раз, но британцы потеряли 91 танк, в основном в результате огня немецкой противотанковой артиллерии, тогда как немцы потеряли всего дюжину танков. Королевские ВВС в этом сражении также потеряли гораздо больше самолетов, чем люфтваффе. Немецкие солдаты, конечно, сильно преувеличивали, когда заявляли, что уничтожили 200 британских танков и одержали победу в «величайшей танковой битве всех времен и народов».

21 июня Черчилль заменил Уэйвелла генералом сэром Клодом Окинлеком, широко известным как «Ок». Уэйвелл занял должность Окинлека, став главнокомандующим вооруженных сил в Индии. А Гитлер вскоре повысил Роммеля в звании до генерала танковых войск и, к ужасу Гальдера, предоставил ему еще больше независимости в принятии решений.

Раздражение Черчилля Уэйвеллом и состоянием командования британской армии вообще имело под собой два основания. Первым была необходимость проведения наступательных операций, чтобы поддержать моральное состояние населения и не допустить сползания страны в состояние мрачного безразличия. Второе – это желание произвести впечатление на США и президента Рузвельта. Прежде всего, Черчиллю было необходимо преодолеть частично оправданное мнение, что Англия ждет, когда же Соединенные Штаты вступят в войну и выправят положение.

К великому облегчению Черчилля, Рузвельта в ноябре 1940 г. вновь избрали президентом. Британский премьер-министр еще больше приободрился, когда узнал о том, что тогда же начальник штаба ВМС США приступил к пересмотру стратегических планов флота. План, впоследствии ставший известным под названием «Собака», привел к началу американо-британских штабных переговоров в конце января 1941 г. Эти переговоры, проходившие в Вашингтоне под кодовым названием АВС-I, продолжались до начала марта и привели к созданию основы стратегии союзников после вступления США в войну. В основу этой стратегии был положен принцип «Германия важнее». В соответствии с ним, даже при условии ведения военных действий против Японии в бассейне Тихого океана, США вначале должны были сконцентрировать свои усилия на том, чтобы нанести поражение нацистской Германии. Было абсолютно очевидно, что без помощи Соединенных Штатов на европейском театре военных действий Англия одна не сможет одержать победу в этой войне. А если бы она проиграла войну, то в опасности оказались бы сами США и их внешняя торговля.

Еще до Мюнхенского соглашения 1938 г. Рузвельт отдавал себе отчет в том, какая угроза исходит от нацистской Германии. Предвидя важность военной авиации в будущей войне, он вскоре дал ход государственной программе, которая позволяла производить 15 тыс. самолетов в год для ВВС США. На совещании по этому вопросу присутствовал помощник начальника штаба сухопутных войск генерал Джордж Маршалл. Он, высказав свое одобрение плана по производству такого невероятного количества самолетов, одновременно с этим привлек внимание президента к тому факту, что необходимо увеличить до смешного малочисленные сухопутные войска США. Насчитывая в своих рядах чуть более 200 тыс. солдат и офицеров, они имели только девять дивизий неполного состава, что составляло лишь одну десятую тогдашней немецкой армии. На Рузвельта это произвело должное впечатление. Меньше чем через год он поддержал назначение Маршалла на должность начальника штаба сухопутных войск США. Это назначение состоялось в тот день, когда немецкая армия вторглась в Польшу.

Маршалл был педантом, человеком очень целеустремленным и великолепным организатором. Под его руководством сухопутные силы США в ходе войны выросли с 200 тыс. до 8 млн человек. Он всегда говорил Рузвельту то, что думал, и никогда не поддавался обаянию президента. Его самой большой проблемой было то, что Рузвельт часто не ставил его в известность о тех переговорах, которые проводил, и решениях, которые президент принимал с другими людьми, особенно с Уинстоном Черчиллем.

Для Черчилля взаимоотношения с Рузвельтом являлись самым важным элементом внешней политики. Он потратил много энергии, воображения, а иногда и просто бесстыдной лести, чтобы привлечь Рузвельта на свою сторону и заполучить от него все, что его практически обанкротившейся стране было необходимо для выживания. В своем очень длинном и детальном письме, датированном 8 декабря 1940 г., Черчилль призывал к «решительному акту помощи без прямого участия в военных действиях», чтобы дать Англии возможность продолжать сопротивление. Такая помощь могла включать предоставление американских военных кораблей для защиты английских караванов от нападений немецких подводных лодок, а также торговых судов общим водоизмещением три миллиона тонн, чтобы позволить Англии сохранить «артерию жизни» – трансатлантические перевозки.

Англия к тому времени уже понесла катастрофические потери – были потоплены ее суда общим водоизмещением два миллиона тонн. Он также попросил 2 тыс. самолетов в месяц. «И последнее, что я хотел бы с вами обсудить – это финансы, – писал Черчилль. – Долларовые кредиты Британии вскоре будут исчерпаны. В действительности те заказы, которые мы уже разместили, и те, о которых сейчас идут переговоры, во много раз превосходят количество конвертируемой валюты, еще оставшейся у Великобритании». Никогда до этого в истории человечества не было написано столь важного и полного достоинства письма с мольбой о помощи. Это произошло почти за год до того дня, когда Соединенные Штаты вступят в войну.

Рузвельт получил это письмо, находясь на борту американского военного корабля Tuscaloosa в Карибском море. Он тщательно обдумал содержание письма и на следующий день после возвращения в Вашингтон созвал пресс-конференцию. 17 декабря он произнес свое знаменитое, но крайне простое иносказание о человеке, у которого горит дом, и он просит соседа одолжить ему шланг для воды. Так Рузвельт подготавливал американское общественное мнение перед представлением в Конгресс законопроекта о ленд-лизе. В Палате общин Черчилль приветствовал закон о ленд-лизе как «самый бескорыстный акт в истории всех стран и народов». Но в приватных беседах члены британского правительства потрясенно обсуждали жесткость условий, которые необходимо было выполнить для получения ленд-лиза. Американцы потребовали провести аудит всех британских активов и заявили, что не предоставят никаких субсидий до тех пор, пока не будут использованы все британские резервы конвертируемой валюты и золота. Корабль ВМС США отправился в Кейптаун, чтобы забрать последнее британское золото, которое там хранилось. Английские компании в США, в первую очередь такие гиганты, как «Куртолдс», «Шелл» и «Левер», были проданы по бросовым ценам, а затем перепроданы американцами с огромной прибылью. Черчилль великодушно отнес все это на счет возникшей у Рузвельта необходимости обойти критиков ленд-лиза в США, многие из которых вспоминали о дефолте Англии и Франции по долгам времен Первой мировой войны. Англичане в целом недооценивали тот факт, что многие американцы их недолюбливают, считая их империалистами, снобами и специалистами по тому, как заставить других воевать за себя.

Но Англия стояла в тот момент на краю пропасти, ей не приходилось о чем-либо спорить. Возмущение условиями ленд-лиза останется надолго и после окончания войны, так как многие считали, что именно английские платежи размером в 4.5 миллиарда долларов за поставки оружия в 1940 г. спасли экономику США от депрессии и стали толчком к буму американской экономики во время войны. В отличие от высококачественных поставок, полученных позднее, в ходе войны, то, что британцы приобрели в те отчаянные дни 1940 г., не производило впечатления действительно необходимого. Пятьдесят устаревших эсминцев времен Первой мировой войны, предоставленные Англии в сентябре 1940 г. в обмен на Британские Виргинские острова, требовали капитального ремонта, прежде чем смогут выйти в море.

30 декабря Рузвельт обратился к американскому народу по радио во время своей «беседы у камина» в защиту закона о ленд-лизе. «Мы должны стать великим арсеналом демократии», – объявил он. Так оно и получилось. В ночь на 8 марта 1941 г. закон о ленд-лизе был одобрен Сенатом США. Новая, более твердая политика Рузвельта включала в себя провозглашение панамериканской зоны безопасности в западной Атлантике, создание военных баз в Гренландии, а также замену английских войск в Исландии американскими, что и произошло в начале июля. Английские военные корабли, начиная с поврежденного авианосца Illustrious, теперь могли заходить на ремонт в американские порты, а летчики Королевских ВВС начали проходить подготовку на базах американских ВВС. Одним из самых важных событий стало то, что американские ВМС начали сопровождать в качестве конвоя караваны английских судов до самой Исландии.

Министерство иностранных дел Германии отреагировало на эти события, выразив надежду на то, что Англия будет разгромлена до того, как американское оружие начнет играть сколько-нибудь значительную роль в ходе войны, что ожидалось не ранее 1942 г. Гитлер в это время был слишком озабочен подготовкой «Барбароссы», чтобы уделить больше внимания этим изменениям обстановки. Главным для него на том этапе было не спровоцировать Америку на вступление в войну, пока он не нанесет поражение Советскому Союзу. Он отверг просьбу адмирала Редера разрешить подводным лодкам действовать в западной Атлантике вплоть до трехмильной прибрежной зоны Соединенных Штатов.

Позднее Черчилль признался, что угроза со стороны подводных лодок была единственным, что по-настоящему сильно тревожило его в ходе войны. На каком-то этапе он даже рассматривал возможность нового захвата южных портов нейтральной Ирландии, применив при необходимости даже силу. Королевскому флоту катастрофически не хватало кораблей конвоя для караванов. Флот понес тяжелые потери во время злополучной интервенции в Норвегию, а затем эсминцы все время держали наготове, ожидая немецкого вторжения. Во время «буйства на восточном побережье», когда немецкие подводные лодки начали атаковать суда в прибрежных водах Северного моря, командир немецкой подводной лодки U–173 Эрнст Кальс получил Рыцарский крест за то, что потопил девять английских судов в течение всего двух недель.

С осени 1940 г. немецкий подводный флот начал наносить серьезный урон британскому судоходству. Немцы имели целый ряд баз на атлантическом побережье Франции, а проблемы с торпедными детонаторами, которые преследовали их в начале войны, в конце концов были решены. В сентябре, на протяжении всего одной недели, немецкие подлодки потопили двадцать семь английских судов, что привело к потере более 160 тыс. т грузов. Такие большие потери особенно поражали, если учесть, как мало немецких подводных лодок действовало на тот момент в открытом море. В феврале 1941 г. гросс-адмирал Редер имел в своем распоряжении всего 22 океанские подводные лодки. Несмотря на все его просьбы, обращенные к Гитлеру, программа строительства подводных лодок отошла на второй план на фоне приготовлений к вторжению в Советский Союз.

Германские ВМС в начале войны возлагали чрезмерно большие надежды на свои «карманные линкоры» и вооруженные торговые суда – рейдеры. Graf Spee действительно был затоплен своим экипажем у берегов Уругвая к великой радости англичан, но самый успешный рейд осуществил «карманный линкор» Admiral Scheer.Во время своего похода по Атлантическому и Индийскому океанам, который продлился 161 день, он потопил семнадцать судов противника. Однако вскоре стало ясно, что подводные лодки были намного эффективнее в уничтожении союзных судов, нежели «карманные линкоры» и рейдеры, которые совокупно потопили суда водоизмещением всего 57 тыс. тонн. Самый высокий результат показал командир немецкой подводной лодки Отто Кречмер – 37 британских кораблей, совокупный тоннаж которых в два раза превышал тоннаж судов, потопленных Admiral Scheer. Число конвойных кораблей Королевских ВМС начало расти только после того, как 50 устаревших американских эсминцев были отремонтированы и смогли выйти в море, а со стапелей английских верфей начали сходить корветы сопровождения.

Адмирал Карл Дениц, командующий подводным флотом кригсмарине, видел свою задачу в ведении «тоннажной войны»: его подлодки должны были топить английские корабли быстрее, чем англичане успевали их строить. В середине октября 1940 г. Дениц начал применять тактику «волчьей стаи», когда до дюжины подлодок собирались вместе, как только засекали караван судов, и с наступлением ночи атаковали корабли противника. Пламя, охватившее пораженный торпедой корабль, освещало другие корабли, что облегчало задачу немецким подводным лодкам. Первая «волчья стая» нанесла удар по конвою SC–7 и потопила семнадцать английских кораблей. Сразу же после этого командир подводной лодки Гюнтер Прин, потопивший британский Royal Oak в бухте Скапа-Флоу, возглавил атаку «волчьей стаи» на конвой HX–79, шедший из Галифакса. Имея в своем составе всего четыре подлодки, «волчья стая» Гюнтера Прина потопила двенадцать кораблей из сорока девяти, входящих в состав каравана. В феврале 1941 г. потери союзников вновь взлетели вверх. Только в марте конвойные корабли Королевских ВМС смогли в некоторой степени отомстить немцам, потопив три вражеские подводные лодки, включая U–47,которой командовал Прин, а также захватив подводную лодку U–99 и ее командира Отто Кречмера.

Когда немцы ввели в действие подводные лодки дальнего плавания типа IX, потери союзников вновь значительно увеличились, и так продолжалось до начала лета, пока значительное влияние на ход боевых действий не стали оказывать перехваты Ultra, и на помощь не пришли ВМС США, сопровождавшие английские караваны в западной части Атлантики. Расшифровки перехваченных донесений в рамках операции Ultra, которые выдавал Блетчли-Парк, на том этапе еще не давали возможности потопить конкретную немецкую подлодку, но очень помогали командованию караванов правильно составить «зигзаг», что позволяло каравану уйти от собирающейся «волчьей стаи». Эти расшифровки также предоставляли английской военно-морской разведке флота и береговой охране очень четкую информацию о снабжении немецкого флота и его оперативных возможностях.

Битва за Атлантику была очень монотонной жизнью на море на фоне постоянного страха. Самыми смелыми были матросы нефтяных танкеров, которые хорошо осознавали тот факт, что выходят в море на огромных зажигательных бомбах. Все, кто находился на борту такого корабля, от капитана до палубного матроса, только и думали о том, не крадется ли уже за ними немецкая подлодка, и не сбросит ли его с койки мощная взрывная волна попавшей в корабль торпеды. Только отвратительная погода и волнение на море, казалось, могли уменьшить эту постоянную опасность.

Матросы жили в постоянной влажности и холоде, кутаясь в свои шерстяные куртки, которые очень редко удавалось просушить. Глаза впередсмотрящих болели от многочасовых наблюдений за серой поверхностью моря в безнадежном поиске немецких перископов. Кружка горячего какао и бутерброд с солониной были их единственным удовольствием после вахты. Наблюдение за работой радаров, установленных на кораблях конвоя, в основном эсминцах и корветах, и неповторимый звук гидролокатора производили на матросов просто гипнотическое, но одновременно и пугающее действие. Психологическое напряжение было особенно сильным среди матросов торговых судов, поскольку в случае нападения им нечем было ответить врагу. Все матросы знали, что если караван атаковала «волчья стая», и приходилось прыгать с торпедированного корабля в покрытую нефтяной пленкой воду, то шансы на спасение были минимальны. Любой корабль, который остановился бы, чтобы вытащить людей из воды, тут же становился легкой мишенью для немецких подлодок. Облегчение, испытываемое матросами, когда их суда с грузами добирались до реки Мерси в Англии или Клайд в Шотландии, мгновенно меняло психологическую атмосферу на борту.

Матросы немецких подводных лодок жили в еще более тяжелых условиях. С переборок подлодки вечно капала вода, а воздух был крайне тяжелым от промокшей одежды и немытых тел членов команды. Но их боевой дух, в общем, был довольно высок на том этапе войны, когда они добивались одной победы за другой, а англичане еще только разрабатывали способы противодействия немцам. Большую часть времени подводные лодки проводили на поверхности, что увеличивало скорость и сокращало расход топлива. Самую большую опасность для них представляли «летающие лодки» – гидросамолеты – союзников. Как только такой самолет удавалось обнаружить, вой сирены оповещал об экстренном погружении, что приходилось делать не раз и не два. Но до того, как на самолеты стали устанавливать радары, шансы обнаружить подлодку были невероятно малы.

В апреле 1941 г. потери союзников на море – в водоизмещении судов – достигли 688 тыс. тонн, но одновременно появились и обнадеживающие сдвиги. Была увеличена зона авиационного прикрытия караванов, хотя «Гренландская брешь», большой участок в центре Северной Атлантики, все еще оставался вне зоны действия канадских Королевских ВВС и ВВС береговой охраны. Англичанам также удалось неподалеку от берегов Норвегии захватить немецкий вооруженный траулер, на борту которого оказались две шифровальные машины «Энигма» с настройками за предыдущий месяц. А 9 мая английскому военному судну Bulldog удалось вынудить немецкую подлодку U–110 всплыть на поверхность. Абордажная группа смогла захватить «Энигму» и книги кодов к ней до того, как немцы успели их уничтожить. Другие захваченные англичанами корабли: одно метеорологическое судно и одно транспортное, – также принесли ценные находки в руки английской разведки. Но когда караваны союзников стали ускользать от заслонов немецких подлодок, а затем три подводные лодки попали в засаду у Зеленого мыса, Дениц начал подозревать, что немецкие коды могли быть расшифрованы англичанами. Тут же были усилены меры безопасности при использовании «Энигмы».

В целом весь год оказался для Королевских ВМС крайне тяжелым. В то время как росли потери на Средиземном море в ходе сражения за Крит, 23 мая в Датском проливе, между Гренландией и Исландией, взорвался и затонул от одного-единственного выстрела, произведенного с борта немецкого линкора Bismarck, линейный крейсер Hood. Линкор Bismarck прибыл с Балтики под флагом адмирала Гюнтера Лютьенса в сопровождении тяжелого крейсера Prinz Eugen. Шок в Лондоне от такой потери был неимоверно велик, однако желание отомстить было еще сильнее. Более сотни английских военных кораблей, включая линкоры King George V и Rodney,а также авианосец Ark Royal, приняли участие в охоте на Bismarck.

Идущий по следам немецкого линкора британский крейсер Suffolk потерял его след, но 26 мая, когда у английской эскадры уже было на исходе топливо, летающая лодка типа «каталина» обнаружила линкор. На следующий день, при плохих погодных условиях, с борта авианосца Ark Royal взлетели торпедоносцы «сордфиш». Две торпеды повредили рулевое управление линкора Bismarck в тот момент, когда он пытался уйти в Брест. Один из самых больших военных кораблей Германии мог только беспомощно двигаться по кругу. Это дало King George V и Rodney,которых сопровождала 4-я флотилия эсминцев, достаточно времени, чтобы догнать немецкий линкор и мощным бортовым залпом орудий главного калибра нанести ему серьезные повреждения. Адмирал Лютьенс послал свою последнюю радиограмму: «Корабль не в состоянии маневрировать. Будем сражаться до последнего снаряда. Да здравствует фюрер». Крейсер Dorsetshire был выслан вперед, чтобы добить уже сильно поврежденный корабль залпом своих торпед. Лютьенс, приказавший затопить Bismarck, погиб вместе с 2200 членами команды. Спастись удалось лишь 110 морякам.

Глава 12 «Барбаросса» Апрель–сентябрь 1941 г.

Весной 1941 г., после столь быстрого и успешного вторжения Гитлера в Югославию, Сталин решил вести еще более осторожную политику. 13 апреля Советский Союз подписал с Японией «договор о нейтралитете» сроком на пять лет, признав марионеточный режим Маньчжоу-го. Это была кульминация того, чего так опасался Чан Кайши с момента подписания советско-германского пакта. В 1940 г. Чан Кайши пытался вести двойную игру, в надежде получить возможность вступить в мирные переговоры с Японией. Это должно было заставить Советский Союз увеличить военные поставки, которые были значительно уменьшены, и таким образом саботировать возможное сближение СССР с Токио. Но Чан Кайши также понимал, что любое соглашение с японцами народ будет рассматривать как позорное и трусливое предательство, а в результате руководство народными массами Китая перейдет к Мао Цзэдуну и коммунистам.

После того как Япония в сентябре 1940 г. подписала Тройственный пакт, Чан Кайши, подобно Сталину, решил, что шансы Японии ввязаться в войну с Соединенными Штатами значительно выросли, и эта перспектива его сильно ободряла. Судьба Китая теперь была в руках США, хотя Чан Кайши и понимал, что Советский Союз рано или поздно также окажется в рядах антифашистского альянса. Он предвидел, что мир станет более поляризованным и более понятным, а за доской в этой «шахматной партии» вместо трех игроков останутся только две стороны.

И советский, и японский режимы, ненавидевшие друг друга, хотели обезопасить свои тылы. В апреле 1941 г., после подписания советско-японского пакта о нейтралитете, Сталин лично приехал на Ярославский вокзал Москвы, чтобы проводить японского министра иностранных дел Есукэ Мацуока, который был все еще навеселе от довольно навязчивого хлебосольства советского лидера. В толпе провожавших на платформе Сталин неожиданно заметил полковника Ганса Кребса, немецкого военного атташе в Москве (он в 1945 г. станет последним начальником немецкого Генерального штаба). К полному изумлению Кребса, Сталин похлопал его по спине и сказал: «Мы всегда должны оставаться друзьями, что бы ни произошло». Нарочитое дружелюбие диктатора несколько не соответствовало его напряженному и болезненному виду. «Я уверен в этом», – ответил Кребс, приходя в себя от неожиданности. Он не мог поверить в то, что Сталин еще не догадывается о подготовке Германии к вторжению в Советский Союз.

Гитлер был абсолютно уверен в своих силах. Он решил не обращать внимания ни на предупреждение Бисмарка никогда не воевать с Россией, ни на явную опасность войны на два фронта. Он оправдывал свое давнее желание уничтожить «еврейский большевизм» тем, что это был самый верный способ заставить Англию заключить мир на его условиях. После поражения Советского Союза Япония будет в состоянии отвлечь все внимание Америки к бассейну Тихого океана, подальше от Европы. Однако главной целью нацистской верхушки все же оставался захват советских запасов нефти и продовольствия, что, как они полагали, сделает Третий рейх непобедимым. В соответствии с «планом голодомора», составленным статс-секретарем Гербертом Бакке, захват вермахтом продуктов питания должен был повлечь за собой голодную смерть тридцати миллионов советских людей, в основном горожан.

Гитлер, Геринг и Гиммлер с большим энтузиазмом ухватились за план Бакке. Похоже, он обещал и радикальное решение растущей проблемы с продовольствием в Германии, и давал им в руки мощное оружие в идеологической войне против славянства и «еврейского большевизма». Вермахт также одобрил этот план. То, что кормить три миллиона своих солдат и 600 тыс. лошадей теперь можно будет за счет местного населения, очень сильно облегчало проблему снабжения армии на таком огромном расстоянии, да еще и при плохом железнодорожном сообщении. Естественно, советские военнопленные, в соответствии с этим планом, также обрекались на голодную смерть. Таким образом, вермахт еще до того, как прозвучали первые выстрелы, стал активным участником геноцида, тотальной войны на уничтожение.

4 мая 1941 г. Гитлер, рядом с которым стояли его заместитель Рудольф Гесс и рейхсмаршал Геринг, обратился с речью к рейхстагу. Он заявил, что национал-социалистическое государство «просуществует тысячу лет». Через шесть дней Гесс, не предупредив никого, поднялся в воздух на истребителе Me-110. При лунном свете он долетел до Шотландии и спрыгнул с парашютом, сломав во время приземления лодыжку. Астрологи убедили его, что он сможет заключить с англичанами мир. Гесс, хотя и страдал легким душевным расстройством, все же, подобно Риббентропу, предчувствовал, что вторжение в Советский Союз может обернуться для Германии катастрофой. Впрочем, его мирная миссия, которую он сам на себя взял, оказалась обречена на бесславный провал.

Его прибытие в Британию совпало с одним из самых тяжелых за все время «блица» налетов немецкой авиации. Люфтваффе, воспользовавшись благоприятной для бомбардировщиков яркой луной, в ту ночь атаковали Гулль и Лондон, нанеся разрушения Вестминстерскому аббатству, Палате общин, Британскому музею, многочисленным больницам, расположенным в Сити, Лондонскому Тауэру и городским докам. Зажигательные бомбы вызвали 2200 крупных пожаров. Эти налеты довели общее количество жертв от немецких бомбежек до 40 тыс. человек, а число получивших серьезные ранения – до 46 тыс. человек.

Странная миссия Гесса вызвала в Лондоне замешательство, в Берлине оцепенение, а в Москве – глубочайшее недоверие. Английское правительство абсолютно неправильно отреагировало на это событие. Оно должно было тут же прямо заявить, что Гитлер попытался договориться о мире, но его предложение было категорически отвергнуто. Оно этого не сделало, создав тем самым у Сталина убеждение, что полет Гесса был организован английской секретной службой. Он уже давно подозревал, что Черчилль пытается спровоцировать нападение Гитлера на Советский Союз. А теперь он, вероятно, думал: не вошел ли ярый антикоммунист Черчилль в сговор с Германией? Сталин уже отверг как «английскую провокацию» все предупреждения о немецких приготовлениях к вторжению в СССР, поступившие к нему от англичан. Даже детальные донесения собственной разведки им отвергались с негодованием на том основании, что агенты, находящиеся за границей, попали под разлагающее влияние Запада.

Сталин все еще воспринимал заверения Гитлера, изложенные им в письме в начале года, о том, что немецкие войска передислоцируются на восток исключительно с целью расположить их вне зоны действия британских бомбардировщиков. Малоопытный начальник ГРУ (Главного разведывательного управления РККА) генерал-лейтенант Филипп Иванович Голиков также был уверен, что Германия не нападет на Советский Союз, пока не победит Великобританию. Голиков отказался передавать какую-либо информацию о немецких намерениях, полученную его агентами, начальнику Генерального штаба Жукову или Тимошенко, заменившему Ворошилова на посту Народного комиссара обороны. Однако они и без этого были в курсе концентрации сил вермахта на советской границе и к 15 мая разработали чрезвычайный план. В нем обсуждалась возможность превентивного удара, который должен был нарушить все немецкие приготовления. Кроме того, Сталин все же согласился, в качестве меры предосторожности, увеличить общую численность армии, призвав 800 тыс. резервистов, и развернуть вдоль западных границ СССР почти тридцать дивизий.

Некоторые историки-ревизионисты, как бы пытаясь оправдать последующую гитлеровскую агрессию, высказывают мнение, будто все эти меры СССР являлись частью реального плана напасть на Германию. Но Красная Армия была просто не в состоянии начать крупное наступление летом 1941 г., да и решение Гитлера о вторжении в СССР все равно было принято намного раньше. С другой стороны, нельзя исключить и предположение о том, что Сталин, встревоженный таким молниеносным поражением Франции, мог рассматривать возможность превентивного удара по Германии зимой 1941 г. или, более вероятно, уже в 1942 г., когда Красная Армия была бы лучше подготовлена и перевооружена.

Поступало все больше разведданных, подтверждающих опасность немецкого вторжения. Сталин не поверил донесениям своего самого результативного агента Рихарда Зорге, сотрудника немецкого посольства в Токио. В Берлине советский военный атташе смог получить информацию о том, что вдоль границ с Советским Союзом сконцентрировано уже 140 немецких дивизий. Советское посольство в Берлине даже умудрилось заполучить доказательства того, что немецким войскам начали выдавать немецко-русские разговорники, в которых были такие фразы: «Руки вверх», «Ты коммунист?», «Буду стрелять!» и «Где председатель колхоза?».

Самым поразительным из всех стало предупреждение, поступившее от немецкого посла в Москве, графа Фридриха фон дер Шуленбурга, убежденного противника нацизма, впоследствии казненного за участие в заговоре против Гитлера 20 июля 1944 г. Когда Сталину сказали о предупреждении Шуленбурга, он взорвался: «Дезинформация дошла до уровня посла!» Отказываясь признавать очевидное, советский лидер убедил себя в том, что немцы просто пытаются оказать на него давление, чтобы добиться больше уступок при заключении нового пакта между двумя странами.

По иронии судьбы откровенность Шуленбурга была единственным исключением в очень умелой дезинформационной игре, разыгранной немецкой дипломатией. Даже всеми презираемый Риббентроп смог гениально сыграть на подозрениях Сталина по отношению к Черчиллю, так что все предупреждения англичан о «Барбароссе» вызывали только отрицательную реакцию у советского диктатора. Сталин давно знал о планах союзников бомбить нефтепромыслы в Баку во время советско-финской войны. А советская оккупация Бессарабии в июне 1940 г., когда Риббентроп уговорил короля Кароля согласиться, в действительности толкнула Румынию прямо в коварные объятия немцев.

Попытки Сталина умиротворить Гитлера продолжались с помощью серьезного увеличения поставок в Германию зерна, топлива, хлопка, металлов и каучука, который СССР закупал в Юго-Восточной Азии, в обход британских санкций. За время действия советско-германского пакта СССР поставил Германии 26 тыс. тонн хрома, 140 тыс. тонн марганца и более двух миллионов тонн нефти. Несмотря на то, что Сталин получил более восьмидесяти предупреждений о предстоящем нападении, скорее даже более ста, он больше был озабочен «проблемой безопасности на северо-западной границе», то есть прибалтийскими республиками. В ночь на 14 июня, за неделю до немецкого вторжения, 60 тыс. эстонцев, 34 тыс. латышей и 38 тыс. литовцев были погружены в товарные вагоны и депортированы в глубинные районы Советского Союза.Сталин оставался увер